Кевин яростно изрисовывал карандашом одноразовую скатерть.

– Что-нибудь еще?

– Конечно, существует что-нибудь еще, – сказала я, чувствуя ту инерцию, которая начинает работать в разговорах на борту самолета, когда я наконец получаю доступ к библиотеке в своей голове и вспоминаю про «Мадам Бовари», «Джуда Незаметного»[228] и «Поездку в Индию»[229]. – Американцы – толстые, косноязычные и невежественные. Они требовательные, властолюбивые и избалованные. Они самодовольны и высокомерны по поводу своей драгоценной демократии и пренебрежительно относятся к другим народам, потому что считают, что понимают все правильно – и неважно, что половина взрослого населения не ходит на выборы. А еще они хвастливы. Веришь или нет, но в Европе не считается приемлемым тут же вываливать на новых знакомых информацию о том, что ты учился в Гарварде, и у тебя собственный новый дом, и сколько он стоит, и какие знаменитости приходят к тебе на ужин. А еще американцы не понимают, что в некоторых местах считается грубостью сообщать человеку, с которым ты пять минут назад познакомился на вечеринке с коктейлями, о своей любви к анальному сексу – потому что само понятие частной жизни здесь идет побоку. Это потому, что американцы доверчивы к недостаткам и настолько простодушны, что кажутся глупыми. А хуже всего то, что они понятия не имеют о том, что весь остальной мир их не выносит.

Я говорила слишком громко для такого небольшого заведения и для высказывания столь спорных мнений, но я испытывала какой-то странный подъем. Это был первый раз, когда я могла по-настоящему говорить с сыном, и я надеялась, что мы с ним перешли Рубикон. Наконец-то я могла рассказать ему про то, во что я по-настоящему верила, а не просто читать нотацию: пожалуйста, не срывай в саду семейства Корли их призовые розы. Конечно, начала я по-детски нелепо, спросив его «Как дела в школе», а ведь именно он повел наш разговор как умный взрослый, вызвав на откровенность своего собеседника. Но это привело к тому, что я им гордилась. Я как раз собиралась высказаться в этом духе, когда Кевин, который все это время упорно царапал карандашом по скатерти, закончил свой рисунок, поднял глаза и кивнул своим каракулям.

– Ого, – сказал он. – Как много прилагательных.

Синдром дефицита внимания? Как бы не так. Кевин был способным учеником, когда брал на себя такой труд; и он не рисовал картинки на скатерти – он делал заметки.

– Посмотрим, – сказал он и принялся одно за другим вычеркивать красным карандашом слова из списка. – Избалованные. Ты богата. Я не очень уверен насчет того, чего тебе – по твоему мнению – не хватает, но я уверен, что ты можешь себе это позволить. Высокомерные. Довольно точное описание той речи, которую ты только что произнесла. На твоем месте я бы не заказывал десерт, потому что можешь быть уверена: официант плюнет в твой малиновый соус. Косноязычные? Погоди-ка… – Он поискал нужное место на скатерти и прочел вслух, – «Это не так просто… а может, это и просто… Не знаю». Я и сам не могу назвать это строками Шекспира. Мне также кажется, что я сижу напротив дамы, которая то и дело ударяется в разглагольствования по поводу реалити-ТВ, хотя сама она не видела ни единого шоу. А это – одно из твоих любимых словечек, мамси, – невежественно. Дальше: хвастливые. А чем же было вот это – «эти-мудаки-полный-отстой-а-я-настолько-круче-их-всех» – если не хвастовством? Очень похоже на кого-то, кто понимает все правильно, в отличие от всех остальных. Доверчивые… понятия не имеют, что другие люди их не выносят. – Он сделал акцент на этой фразе, а потом посмотрел мне в глаза с открытой неприязнью. – Что ж. Насколько я могу судить, практически единственное, что не делает тебя и остальных тупых американцев одного поля ягодами – это то, что ты не толстая. И лишь потому что ты худая, ты ведешь себя самодовольно, пренебрежительно и надменно. Может, я предпочел бы, чтобы моя мать была толстой коровой, которая по крайней мере не считает себя лучше других в этой гребаной стране.