Конечно, поначалу самым тяжелым делом оказалась обработка отверстия, оставшегося в голове Селии на месте глаза: его нужно было часто протирать тампоном с детским шампунем, а потом влажной ватной палочкой. Хотя доктор Сахатьян уверил нас, что секреция уменьшится, когда ей установят протез и закончится процесс заживления, первое время из полости постоянно сочились желтоватые выделения, и порой по утрам мне приходилось отмачивать всю область мокрыми салфетками, потому что за ночь веко покрывалось коркой, и утром не поднималось. Само веко провисло – ее окулист назвал это sulcus[243] – и опухло, поскольку было сильно повреждено кислотой, и его пришлось частично восстанавливать при помощи пересадки небольшого участка кожи с внутренней поверхности бедра Селии. (По-видимому, хирургическое увеличение глаз сейчас развилось до уровня изящного искусства из-за высокого спроса в Японии на придание более английского облика восточным чертам; в дни посчастливее я сочла бы это пугающим свидетельством мощи западной рекламы.) Отек и легкая багровость делали ее похожей на тех детей с плакатов с социальной рекламой, которые поощряют вас заявить на соседей в полицию. Из-за того, что одно веко было опущено и вдавлено, а второй глаз широко открыт, казалось, будто она изо всех сил подмигивает, словно у нас с ней есть зловещий общий секрет.

Я сказала Сахатьяну, что не уверена, смогу ли я заставить себя ежедневно прочищать эту дыру – он уверил меня, что я к этому привыкну. В долгосрочной перспективе он оказался прав, но, когда я впервые сама подняла веко большим пальцем, я испытала приступ тошноты. Пусть это и не выглядело так душераздирающе, как я опасалась, но оно вызывало во мне беспокойство на каком-то более тонком уровне. Дома никого не было. То, как на меня подействовало это зрелище, вызвало в памяти портреты кисти Модильяни с их миндалевидными глазами: отсутствие зрачков в глазах придавало фигурам на этих портретах кротость и спокойствие, хотя также и печаль, и легкий намек на глупость. Полость была розовой по краям, а к центру цвет постепенно менялся и превращался в милосердный черный; однако, когда я подвела ее ближе к свету, чтобы закапать антибиотик, я увидела там этот неуместный пластиковый конформатор[244], который не давал глазнице провалиться; я словно заглянула в глаз кукле.

Я знаю, что тебя возмущало то, как я с ней ношусь и что тебе было скверно оттого, что тебя это возмущает. В качестве компенсации ты был с Селией решительно нежен; ты усаживал ее к себе на колени и читал ей книжки. Я-то даже слишком хорошо видела намеренность этих усилий – ты старался быть хорошим отцом – но сомневаюсь, что для Кевина это выглядело чем-то большим, чем лежало на поверхности. Было совершенно ясно, что травма, полученная младшей сестрой, привела к еще большему обожанию: еще больше «Хочешь, укрою тебя еще одним одеялом, милая?», больше «Хочешь еще кусочек пирога?», больше «Может, разрешим ей чуть засидеться, Франклин, – идет программа про животных». Глядя на сцену в гостиной – Селия заснула у тебя под боком, Кевин пялится в телевизор, где идет шоу Джерри Спрингера «Моя бабушка родила от моего бойфренда» – я думала: а не привела ли наша военная хитрость к обратным результатам.