Откровенно говоря, я была очень даже против. Если меня станут просить поверить в эту историю, то я хотела услышать ее сама. Но делать было нечего: мне оставалось только уйти в кухню и дергаться там.
Пятнадцать минут спустя ты кипел. Я налила тебе бокал вина, но ты никак не мог сесть.
– Я тебе вот что скажу, Ева: эта женщина перешла грань допустимого, – выразительно прошептал ты и выложил мне все.
– Ты собираешь сообщить об этом?
– Уж будь уверена, я сообщу. Эту учительницу следует уволить. Черт, да ее следовало бы арестовать. Он же несовершеннолетний.
– Ты… ты хочешь, чтобы мы пошли туда вместе?
Я чуть было не спросила его: «Ты ему веришь?», но не стала.
Я предоставила тебе становиться свидетелем обвинения, а сама попросила о рутинной встрече Дану Рокко, которая преподавала у Кевина английский язык.
Быстро выйдя из класса мисс Рокко в 16 часов, Мэри Вулфорд прошла мимо меня, едва кивнув; дочь ее была не очень-то способной ученицей, и она выглядела – если это не было ее постоянным состоянием – расстроенной. Когда я вошла, у мисс Рокко был такой вид, словно она только что сделала глубокий вдох и пыталась подпитать свои силы из внутренних ресурсов. Однако она довольно быстро пришла в себя и тепло пожала мне руку.
– Я очень хотела с вами встретиться, – сказала она скорее твердо, нежели экспрессивно. – Ваш сын для меня – настоящая головоломка, и я надеялась, что вы поможете мне подобрать к нему код.
– Боюсь, я сама надеюсь на то, что его учителя объяснят эту загадку
– Однако я сомневаюсь, что они могут пролить на это какой-то свет.
– Кевин сдает домашние задания. Он не прогуливает. Насколько известно, он не приносит ножи в школу. Это все, что когда-либо интересовало его учителей.
– Боюсь, что у большинства учителей в этой школе почти по сто учеников…
– Простите, я не собиралась никого критиковать. Вы настолько разрываетесь между ними, что меня впечатляет уже то, что вы запомнили его имя.
– О, Кевина я сразу заметила…
Казалось, она хотела сказать больше, но остановилась. Она прижала к нижней губе кончик карандаша с ластиком. Стройная, привлекательная женщина лет сорока пяти, с решительными чертами, которые придавали ее лицу несколько непримиримое выражение; губы у нее были слегка сжаты. Однако, хоть ее и окружал ореол сдержанности, эта осторожность казалась не природной ее чертой, а приобретенной – возможно, дорогой ценой испытаний и ошибок.
Работать учителем в то время было нелегко, если это вообще когда-либо являлось легким занятием. Учителя были зажаты между государством, которое требовало от них более высоких стандартов, и родителями, которые требовали более высоких оценок; они находились под лупой на предмет любой этнической нечувствительности или сексуальной неприемлемости; они разрывались между рутинными требованиями все множащихся стандартизованных тестов и мольбами учеников о творческом самовыражении; учителей одновременно и винили за все то, что не ладилось у детей, и каждый раз обращались к ним за спасением. Эта двойная роль козла отпущения и спасителя была совершенно мессианской, но возможно, даже Иисусу платили за нее лучше.