После того как мы трое молча сели в твой внедорожник, ты наконец сказал Кевину:

– Знаешь, этот твой дружок выставил тебя лжецом.

– Дебил, – проворчал Кевин. – Нельзя было ему рассказывать о том, что случилось у меня с Пагорски. Он во всем меня копирует. Но мне, наверное, просто нужно было с кем-то поделиться.

– Почему ты сразу не пришел ко мне?

– Это было неприлично! – сказал он, забившись на заднее сиденье. – Вся эта история была ужасно неудобной. Мне вообще никому не следовало говорить. Ты не должен был меня заставлять это делать.

– Наоборот. – Ты повернулся назад. – Кевин, если у тебя есть учитель, чье поведение выходит за рамки, я хочу об этом знать, и я хочу, чтобы в школе тоже об этом знали. Тебе нечего стыдиться. Разве что выбора друзей. Ленни – тот еще лгун. Некоторая дистанция с ним не помешает, дружок.

– Угу, – сказал Кевин. – Типа, как расстояние до Китая.

Я, кажется, за всю дорогу домой не произнесла ни слова. Когда мы вернулись, я предоставила тебе благодарить Роберта за то, что он уложил Селию спать – как ни удивительно, она обошлась без мамы, которая три четверти часа подтыкала бы ей одеяло. Мне вообще не хотелось открывать рот – точно так же, как не хочется делать даже малюсенькую дырочку в надутом воздушном шарике.

– Кев, крекеров хочешь? Соленые! – предложил ты, когда Роберт ушел.

– Не, я пойду к себе. Выйду, когда смогу снова показаться на глаза. Лет через пятьдесят.

Он уныло уплелся в свою комнату. В отличие от театральной меланхолии предстоящих недель, он и в самом деле выглядел угрюмым. Казалось, он страдает от мучительного чувства несправедливости, которое бывает у теннисиста, проявившего чудеса доблести в парной игре, но чей партнер – мазила, и поэтому они проиграли матч.

Ты занялся тем, что начал составлять стоявшую тут и там посуду в посудомоечную машину. Казалось, каждый предмет издает невыносимый шум.

– Бокал вина?

Я покачала головой. Ты бросил на меня пристальный взгляд: я всегда выпивала бокал-другой перед сном, а вечер сегодня выдался трудный. Но на моем языке вино превратилось бы в уксус. И я все еще не могла открыть рот. Я понимала, что мы уже бывали в этой точке прежде. И все же я наконец осознала, что мы не можем больше продолжать возвращаться в это место – вернее, в эти места; иными словами, мы не можем до бесконечности жить в параллельных вселенных с такими диаметрально противоположными героями, не переселившись в конечном итоге в другие места в самом что ни на есть приземленном, буквальном смысле.

Вот и все, что потребовалось: я отказалась от бокала вина, ты воспринял это как проявление враждебности. В нарушение привычных ролей – традиционно в нашей семье алкоголиком была я – ты схватил банку пива.