– Было бы лучше, если бы ты в точности использовал ее слова, припомнив их как можно лучше.

– Ладно, вы сами напросились. – Кевин сделал вдох. – Она хотела знать, видел ли я когда-нибудь лошадиный член. Какой он у них большой. И все это время я чувствую себя типа… странно. Вроде как… тревожно. А она положила руку на мою, м-м, ширинку. На джинсах. И мне было очень неловко, потому что от всех этих разговоров я… немного возбудился.

– То есть у тебя была эрекция, – сурово сказал Стрикленд.

– Послушайте, мне обязательно продолжать? – взмолился Кевин.

– Если ты можешь, то было бы лучше, если бы ты закончил свой рассказ.

Кевин взглянул на потолок, тесно переплел ноги и стал выбивать нервный и неровный ритм носком правой кроссовки по носку левой.

– Я сказал: «Мисс Пагорски, может, нам лучше поработать над этой сценой в другой раз, потому что мне нужно идти». Я не был уверен, стоит ли говорить что-то про ее руку, поэтому я повторял, что, может, нам следует остановиться, что я хочу остановиться, что мне нужно идти. Потому что все это казалось неправильным, и знаете, она мне нравится, но не в таком смысле. Она могла бы быть моей матерью или вроде того.

– Давай-ка проясним, – сказал Стрикленд. – По закону это важно лишь потому, что ты несовершеннолетний. Но помимо того факта, что тебе всего пятнадцать лет, это были нежелательные знаки внимания, правильно?

– Ну да. Она уродина.

Пагорски вздрогнула. Это было короткое, небольшое и резкое движение, которое можно увидеть, если в мелкое животное продолжают стрелять из пистолета большого калибра, когда оно уже мертво.

– Так она остановилась? – спросил Стрикленд.

– Нет, сэр. Она начала водить рукой по моим джинсам вверх и вниз и все время говорила «Боже»… Говорила… извините, мистер Стрикленд, но вы сами меня спросили… Говорила, что каждый раз, когда видит лошадиный член, ей «хочется его сосать». И тогда я…