Старая женщина улыбнулась:

– В следующий раз, когда заблудишься в нашей деревне и тебе не повезет встретить мою красавицу внучку – она ведь красавица, правда? – спроси: «Мбин Мадаг». И любой покажет тебе дорогу. Даже Нде Кираан. Мадаг… Это еще один мудрец. Возможно, он даже мудрее своего предка. Ладно, идите к нему. А ты, малышка, проводи его и возвращайся к ужину. Не опаздывай. До свидания, Диеган Файе.

IV

IV

– Моя мать сейчас молится. Но я сказала ей, что к ней пришли. Она просит вас подождать. Она скоро закончит.

Молодая женщина, к которой мы пришли, по-видимому подруга Нде Кираан, предложила мне расположиться под раскидистым хлопковым деревом. Нде Кираан сказала, что за ключами от моей машины придет позже. Подруги вышли со двора, заливаясь звонким смехом, который в здешних краях позволяет на слух угадать и оценить красоту женщины. Хлопковое дерево господствовало над серединой обширного двора; в глубине правильным ромбом расположились четыре большие хижины. Правую сторону занимало трехэтажное строение, выкрашенное белой краской, откуда доносились звуки повседневной домашней жизни. Слева, в стороне от остального жилья, стояла огромная хижина, у порога которой лежало что-то длинное и узкое. Я понял, что это старая рыбацкая лодка – легкая, средних размеров. В сгущающихся сумерках я не мог разглядеть символы, нанесенные на ее корпус. Нос лодки покоился на двух толстых и прочных деревянных колодах, к корме были прислонены большое весло, похожее на лопату, и руль. В лодке были свалены рыболовные сети.

Разглядывая лодку, я подумал, что тоже происхожу из семьи рыбаков. Затем я вспомнил о Токо Нгоре и его брате Вали: о последнем я знал немного, только то, что во время рыбалки его убил гигантский крокодил. Еще я подумал об Усейну Кумахе, который собирался стать рыбаком, но ослеп и занялся изготовлением и починкой сетей. Кто знает, возможно, сети, сваленные в лодке, сделаны его руками…

Мои размышления прервало звучное «Ngiroopo!» («Добрый вечер!»). Под деревом возникла крошечная фигурка – очевидно, fa maak Мам Диб. Только направляясь к ней, я сообразил, что Мам Диб – та, кого Сига Д. называла Та Диб, ее мачеха, одна из трех жен ее отца; остальных звали Мам Куре и Йайе Нгоне. Поравнявшись с ней, я исполнил долгий, но необходимый приветственный ритуал, затем по ее приглашению сел под деревом. Голос у нее был тихий, похожий на шепот. На голове – покрывало, в правой руке – четки, бусины которых поблескивали в темноте.

Она спросила, ужинал ли я. Я ответил, что не ужинал, но не хочу есть. Я сказал правду. Я не чувствовал голода, даже ощущал в желудке какую-то тяжесть. Она все же предложила мне молока, и я согласился. Мам Диб позвала кого-то из детей, и тут же прибежал мальчик. Он нырнул в строение справа и вышел с небольшой калебасой, которую протянул мне. Поблагодарив, я поднес сосуд к губам. Я отвык от вкуса парного молока, еще теплого, вероятно надоенного час или два назад. В детстве, на каникулах, я проводил несколько дней в родной деревне родителей, сам доил кобылиц, которых разводил один из моих дядьев, и с наслаждением пил парное молоко. Сейчас, глотнув молока, я поморщился – надеюсь, она не заметила? Я выдержал небольшую паузу, собираясь с мыслями, перед тем как сообщить Мам Диб о цели своего визита. Но она меня опередила: