II

II

В нескольких километрах от Фатика я свернул на юго-запад и двинулся в сердце региона Сине. Узкая дорога, вымощенная латеритом, вела в древнее королевство сереров. Недалеко отсюда находилась деревня моих родителей, которая была также и моей африканской колыбелью. На обратном пути, решил я, заеду повидаться с родственниками, которые еще живут там.

С трудом пробираясь по узкой дороге, я задавался вопросом: что же такое могло быть написано давным-давно, чтобы сегодня я отправился в деревню Элимана, расположенную по соседству с моей; в деревню, откуда, быть может, вышел «Лабиринт бесчеловечности», который я открыл для себя далеко отсюда, как мы открываем для себя нечто важное; важное не потому, что ему предстоит сыграть свою роль в нашем будущем, а потому, что оно уже играет эту роль, более того: играло ее всегда, еще до нашей с ним встречи, а быть может, еще до нашего рождения, как если бы оно ждало нас и притянуло к себе. Да, именно такое чувство владело мной в ту ночь, когда я прочел «Лабиринт бесчеловечности», когда освободился из паутины Матушки-Паучихи. С тех пор эта книга всегда при мне. Она вела меня за собой через горы и пропасти, через пространство и время, к мертвым и к выжившим. И вот мы с ней явились (или вернулись) в край моих предков.

Дети, мужчины, женщины… На ослах, на лошадях, в телегах, на мотоциклах, с тазом или соломенной шляпой на голове… Они сходили с дороги, останавливались и смотрели, как я проезжаю; некоторые поднимали руку в знак приветствия, но большинство сохраняли стоическое бесстрастие. На выезде из деревень за мной увязывались собаки, порой игривые, порой агрессивные. Небольшие делянки, засаженные арахисом, отмежевывали от пастбищ, где бродили редкие овцы, которых еще не загнали на ночь домой, кучи сухих веток.

В этом году сезон дождей наступил поздно и осадков выпало мало; на некоторых полях еще не убрали просо, а ведь стояла уже вторая половина сентября. Просо разрослось и местами вылезло на обочину; кое-где над дорогой раскачивались верхушки стеблей. Когда они хлестали по ветровому стеклу, раздавался громкий стук, похожий на тот, что издают крупные насекомые, на лету ударяясь об окна. Ожили детские воспоминания: как я с нетерпением ждал, когда по сторонам дороги появятся эти изгороди, словно составленные из свечек ворота, ведущие в сказку.

Потом пейзаж изменился: поля и пастбища уступили место засоленным равнинам. Перспектива раздается вширь, раздвигает привычные рамки и мягко скругляется по бокам, являя собой всю красоту, какая возможна в мире. Эта картина примеривается к твоему взгляду, надменно спрашивая, способен ли он охватить ее целиком. Пустое дело. Красота здесь для того и существует, чтобы глаз, всегда замечающий ее слишком поздно, изо всех сил старался, но не мог вобрать ее в себя всю сразу. По сторонам дороги поблескивали озерца, предлагая солнцу в последний раз поглядеться в них перед закатом. Я подъезжал к Салуму, рукаву реки Сине. Приближался к деревне. Через десять минут я буду там. Эта мысль внезапно обрела конкретную, измеряемую, видимую реальность. Я резко затормозил. Поднялась туча пыли, а когда она осела, меня привела в ужас неподвижность окружающего. Я испытал невыразимое словами чувство заброшенности, словно я один на земле и глаз мира устремлен на меня. Я закрыл глаза, как испуганный ребенок.