– Мбин Мадаг.

– Да.

Мы опять замолчали. Я, конечно же, думал о Рембо, о его знаменитом «Письме провидца», о прозвище «Негритянский Рембо», которым Огюст-Раймон Ламьель, критик из «Юманите», наградил автора «Лабиринта бесчеловечности». Теперь, когда я знал о долгом странствии его книги, сравнение с Рембо уже не казалось мне неуместным. Но нет, это я зря: нельзя низводить Мадага до роли эквивалента или африканского двойника Рембо, нельзя копаться в литературных ассоциациях, пытаясь подобрать аналогию, потому что у каждого человека – собственное одиночество, от которого не отделаться. В это одиночество и надо всмотреться: в одиночество Мадага. Я отпил еще молока. Вкус у него по-прежнему был странный, моя память его не узнавала.

– Мам Диб… У меня вопрос к тебе.

– Думаю, у тебя их много.

– В Европе я встретил кое-кого, с кем ты была знакома.

– Сигу.

– Да.

– Она отреклась от нас. Мы ее любили. Я была близка с ней, ближе, чем Куре и Нгоне. Никогда не думала, что она уедет и бросит нас. Не хочу больше о ней слышать. Она так и не вернулась. Даже когда две другие матери, которые воспитывали ее вместе со мной, ушли из жизни. А ведь люди по моей просьбе писали ей письма. Но она ни разу не ответила. Решила, что ей лучше забыть нас. Теперь все кончено. Я сержусь на нее не за то, что она пишет. Я не умею читать. И не понимаю, что она пишет. Я сержусь на нее за неблагодарность к своей семье и себялюбие. Если ты хотел поговорить со мной о ней, я предпочла бы этого не делать.

– Я хотел поговорить не о ней. А о песне, которую она пела мне однажды вечером. Она сказала, что этой песне научила ее ты. Это легенда о старом рыбаке, который выходит в море бросить вызов богине-рыбе…

Я замолк. Во дворе заржала лошадь. Наступившее молчание давило на нас почти физически, тем более что я понимал, какие эмоции переполняют сейчас Мам Диб – горечь, гнев, печаль. Она вспоминала Сигу Д., их общее прошлое, их разрыв. Я чувствовал себя виноватым: зачем я разбередил эту рану? Я уже собрался извиниться, но тут она начала напевать ту старую песню. Я слушал ее с благоговейным вниманием, до конца последнего куплета, в котором лодка пересекает линию горизонта, сопровождаемая одним лишь взглядом Бога. Мам Диб умолкла. Выдержав небольшую паузу, я спросил, нет ли в песне еще одного куплета.

– Еще одного? – спросила старая женщина, и в ее голосе слышался скорее сдерживаемый смех, чем удивление. – Если бы он был, о чем бы, по-твоему, в нем говорилось, Диеган?

Секунду поразмыслив, я ответил:

– Думаю, вот о чем. Много лет спустя рыбак возвращается назад. Но он уже не тот, что прежде. Люди называли его полусумасшедшим, потому что увиденное за горизонтом океана разрушило его изнутри. Говорили, будто от единоборства с богиней-рыбой у него остались неисцелимые раны. Из-за этого по ночам его мучили кошмары. Он почти не разговаривал с женой и детьми. Вот как я это себе представляю.