– Да подумаешь, какой-то дурацкий порез.

– Миранда, это открытая рана.

– У всех людей разный порог чувствительности, – пожимаю плечами я. – Все относительно.

И улыбаюсь, чтобы подчеркнуть последнее слово. Но он продолжает мрачно разглядывать скалящуюся с моей голени ссадину.

– Ты что-то принимаешь, в этом дело?

Как все серьезно!

– Что? Нет! Нет-нет-нет, – качаю головой я.

– Значит, у тебя то заболевание, при котором люди не чувствуют боли? Я видел такой сюжет в передаче «60 минут».

– Серьезно?

Он кивает. И глядит на меня с такой искренней надеждой. Отчаянно хочет, чтобы я кивнула – да, все так. Ты угадал. У меня то заболевание, о котором рассказывали в телепрограмме. Вот почему я всегда такая здоровая, счастливая и несгибаемая. Хьюго хочется, чтобы не сходящая с моих губ улыбка оказалась моим проклятием.

– Значит, ты действительно хочешь, чтобы мне было больно? Хочешь, чтобы я мучилась? Тебе не кажется, что это слегка диковато?

– Я не хочу, чтоб ты мучилась. Но если в определенной ситуации полагается испытывать боль, то да, я хочу, чтобы в такой момент тебе было больно. Потому что ты человек.

Протянув руку, он проводит пальцами по моей щеке. Охренеть, как нежно. И нежность эта твердит: «Давай же, сломайся ради меня. Обещаю, я с радостью соберу тебя по кусочкам».

– Когда ты напал на тех людей, ты тоже хотел, чтобы им было больно, так ведь? – говорю я. – Хотел, чтобы они мучились?

В зале повисает тишина. Хьюго, помрачнев, опускает руку. На его лице всполохом мелькает яростная гримаса, позволяя представить, каким он был раньше. И да, в это краткое мгновение он похож на человека, способного взять в руки нож. И ткнуть им в пульсирующее горло. Так и вижу, как его пальцы сжимают чью-то шею. А глаза вглядываются в постепенно синеющее лицо. Без малейшего раскаяния. Вот какие глаза смотрят на меня сейчас. А потом он отводит взгляд.

Говорит:

– Да, верно. – И мотает головой, словно надеясь вытрясти из нее воспоминания. – Но я тогда был другим человеком. И жизнь у меня была совсем иная. Могу тебя заверить, в итоге я пережил такой ад, который им и не снился.

Хьюго стоит передо мной, покаянно опустив глаза в пол. А я представляю себе его жизнь в тюрьме. Очищение Шекспиром, дешевенькая Дева Мария, украденная из библиотеки. Несчастный, исполненный раскаяния Хьюго стоит перед ней на коленях в оранжевой робе и шепотом поверяет свои жалкие грешки ее пластмассовому ушку. Вот оно, искупление – кажется ему. Вот оно, прощение. Под пристальным взглядом ее лишенных век глаз он читает у себя в камере Шекспира. И открывает для себя мир настоящих чудовищ. Воплощает этот мир в жизнь, без молотка мастеря свои первые декорации. Учится по «Буре», «Макбету» и «Ричарду III». Создает вселенную, в которой люди снова и снова переступают черту. А сам думает: «Я такого больше не сделаю. Никогда не сделаю». Фигурка Марии стоит на его тумбочке рядом с потрепанным собранием сочинений Шекспира. Смотрит на него, когда он спит, и улыбается своими нарисованными губами. А спит Хьюго сладко. Я сама видела. Когда лежала рядом с широко открытыми глазами. Мне вспоминаются открытые глаза Грейс. Наблюдающие, как я сияю краденым здоровьем.