В музыкальном автомате вдруг что-то щелкает. Включается новая песня. Снова Джуди. Но на этот раз не «Я и моя тень». Теперь она поет о другом. О том, что нужно раздобыть себе счастье. Ведь солнце светит так ярко. И судный день уже не за горами.

Буря молотит кулаками по стенам и дверям. «Тук-тук-тук». Завывает и бьется, завывает и бьется. Я изо всех сил вцепляюсь в барную стойку. И смотрю на бармена, но ему, кажется, и дела нет. Он все так же протирает тряпкой стакан, будто все остальные стаканы и бутылки уже не валятся со звоном на пол. Будто столы и стулья не раскидало по трясущемуся, как в лихорадке, бару. А может, он такое уже видел. Вот почему так и будет до конца времен стоять среди осколков и оттирать пятно, которое никогда не ототрется. Сидящая поодаль женщина улыбается своему отражению в треснувшем зеркале у него за спиной. Она все еще идет по освещенной солнцем дороге под ясным лазурным небом.

Ближайшее к нам окно разлетается вдребезги. Нужно найти укрытие, но я отчего-то не могу пошевелиться. Застыв на месте, смотрю, как в бар вползает ревущий ветер, словно туман запустил сюда свое щупальце. Он взметает мне волосы. Кулаком колотит по обнаженной спине. Глянув в разбитое зеркало, я вижу, как он сгущается вокруг меня, закручивается воронкой, будто дым. Вот оно, вот оно. Все мое тело заполнила теперь холодная мгла. Вползла в глаза, в уши, в рот, который, должно быть, кричит, только я ничего не слышу. Кроме трех голосов в своей голове. Низких, глубоких, огнем потрескивающих сквозь счастливый рев Джуди и завывания бури. «Колесо, мисс Фитч, колесо. Оно всегда крутится. И, сделав круг, возвращается к началу». Вижу в зеркале, как дым обвивается вокруг моей шеи. А цветы в волосах вдруг вспыхивают, как угольки. Цветочное пламя венчает мою голову. Закрываю глаза. Я ничто. Пустынный вопль. Каждая моя клетка обернулась ревущей тьмой.

И вдруг.

Ветер стихает.

Гром умолкает.

Дождь унимается.

И музыкальный автомат перещелкивается на новую песню. Джуди больше не призывает раздобыть себе счастье. Снова печально поет о тенях. И в воздухе знакомо звенят струны. Все кончилось. Буря ушла, ушла из паба, ушла от меня. И холодную тьму унесла с собой. А я все еще здесь. Открываю глаза, в которых теперь стоят слезы. И вижу себя в разбитом зеркале, сидящую в разоренном баре. Голову мою не венчает цветочное пламя, а горло не обволакивает дым. В растрепанных волосах пестреют крошечные цветы. Руки сжимают чудом уцелевший стакан со скотчем. А на заплаканном лице сияет улыбка. Не та, беззаботная, искрящаяся улыбка молодой женщины со старой театральной программки, другая. Мои глаза не сияют, как звезды, нет больше никакого ослепительного неведения. Теперь мое лицо тоже светится, но иначе. Оно словно говорит: я многое перенесла, но выжила. Я знаю, что такое радость, и знаю, что такое боль. Знаю то и другое.