Такими какими-то испуганными шагами маленькая Екатерина никогда не ходила. Пройдя двор, она, напевая, вбегала в дом, подробно рассказывала большой Екатерине новости и чуть ли не силой вырывала у нее из рук работу — раз Эка пришла домой, большая Екатерина должна отдыхать. И сновала она то в доме, то в кухне, то во дворе, то в огороде.

А теперь?

Уже давно не слышала большая Екатерина ее пения. Бесшумно открывает она калитку, крадущимися шагами поднимается по лестнице и неохотно заходит в дом.

И аппетит потеряла маленькая Екатерина.

Поклюет как воробей, и все. Иногда и тот маленький кусочек застрянет у нее в горле, и сидит она за столом словно в каком-то оцепенении. Тогда большая Екатерина нарочно кашлянет или переставит что-нибудь из посуды на столе. Маленькая Екатерина вздрогнет от этого звука, начнет жевать, делая вид, что охотно ест, а потом, сославшись на усталость, медленно встанет из-за стола, пошатываясь войдет в свою комнату, ляжет на кровать и сделает вид, что спит.

Но если вдруг прохожий кашлянет на дороге, она вскочит и выбежит на веранду.

Кого-то все время ждет маленькая Екатерина.

Сегодня она легла рано.

Как только стемнело, она сказала, что у нее болит голова, и легла.

…Угли дотлевают, камин остывает, и кажется, что шаль вобрала в себя все тепло. Плотно закутавшись в нее, сидит Екатерина, и спицы так и снуют у нее в руках. Она вяжет варежки.

«Холодно стало. У Эки в комнате камин не горит. Там, наверное, еще холоднее».

Отложив вязанье, она осторожно открыла дверь в комнату маленькой Екатерины.

В комнате горит свет. Эка лежит навзничь, положив под голову левую руку и откинув с груди одеяло. Она спокойно спит. Видно, как под рубашкой мерно поднимается и опускается ее грудь с твердыми сосками, на маленьких губах играет чуть заметная улыбка.

Окно она оставила открытым, и комнату заполнил ночной холод, но маленькая Екатерина его не чувствует.

Большая Екатерина закрыла окно, выключила свет и тихо вышла из комнаты.

«Бедная моя! Над кроватью у нее фотография Реваза Чапичадзе… Когда я спросила, откуда взялась эта фотография, она покраснела. Покраснела и ничего не ответила. Я снова спросила, и она солгала, сказав, что ее принес Сандро. Наверняка неправда… Ну, допустим, что Сандро принес фотографию своего отца, это вполне может быть, но над кроватью тоже он ее повесил?»

Она разгребла совком горячие угли, положила в камин буковое полено и села за стол.

«Слишком уж она приручила Сандро, и все из любви к Ревазу. Сандро, безусловно, способный ученик, ну и что же? Очень хорошо, что способный! Со стороны учителя непедагогично выделять какого-нибудь из учеников. Конечно, можно любить способного, но не показывая этого, тем более не выдавая себя взглядом или словом. Это — ни в коем случае! Она же просто души в нем не чает. Сандро утром заходит за ней, и они вместе идут в школу. Кончатся у Сандро уроки, и Эка тоже ни на минуту не задерживается в школе. Сандро и на посиделках себе места не находит, пока не дождется Эки… Дам ей другие классы! Да, поменяю, седьмой класс передам Гургенидзе, а тебя верну в пятый. Я замечаю, что Гургенидзе ходит недовольная, но она меня стесняется и поэтому ничего не говорит. Правда, как-то раз она мне напомнила — мол, в Херге я преподавала в седьмом и восьмом классах, а почему вы мне здесь дали другие. Из-за тебя, Эка, только из-за тебя. Ты ввела меня в заблуждение, и завтра же я свою ошибку исправлю…»