– Медведем его называют, – снисходительно произнес он. – Был он медведем, да сплыл. А теперь – крыса. Сами смотрите. Крыса же?
– Ну, не знаю. – Том пожал плечами. – Похож, конечно, немного. А может, это выбросившийся на берег кит?
Веня насупился, снова взял кисть.
– Ты в какой школе учился? – сердито спросил он. – Китов в Черном море не бывает.
– Ладно, харош трепаться, – сказал Монгол. – У нас тут, короче, поляна освободилась, большая. Тут какие-то каратисты стояли, но мы их выгнали. Места много, а народу нет. Вместе веселее, и если кто за едой в Гурзуф – другой за вещами посмотрит. И родник совсем рядом. Хочешь, у нас поселяйся, пока не заняли.
– Приду, – коротко ответил Веня и, наконец, угостил их сигаретами. – С тех пор как нашу посудину выбросило на этот треклятый остров, старый матрос рад любой живой душе.
Художник вновь взял кисть и углубился в творческий процесс, а они вернулись на поляну. Разожгли костер, поели гречки с салом и, засунув сумки поглубже в густую щетину колючего самшита, пошли в Гурзуф.
Этот удивительный город, будто старинная открытка, поворачивался к ним все новыми и новыми улочками и уголками.
– Смотри. – На одной из улиц Монгол увидел магазин. – Здесь картины какие-то продают. Пошли, заглянем.
Дверь зазвенела висюльками. В полумраке магазина было прохладно, звучала приятная музыка. Все стены помещения снизу и до высокого потолка были увешаны разнокалиберными картинами. Напротив, за прилавком, стояла полная, ярко накрашенная женщина.
– А у вас Ван Гог есть? – громко спросил Монгол.
– Такого не держим. У нас только местные, крымские таланты-самородки, – бесцветно ответила продавец.
Взгляд Тома безучастно скользил по видам Аюдага, утесов, парусов, штормов, гурзуфских переулков и вдруг наткнулся на одну из картин, совершенно выбивающуюся из всех. На ней грубыми сильными мазками был запечатлен худой высокий мужчина в плаще и нелепой шляпе с огромными полями. Он шел по унылому зеленому полю, волоча за собой рассохшийся дощатый ящик на деревянных колесах. В ящике сидела девочка с бантами и улыбалась огромным, почти до ушей, ртом. В руках у нее был ярко-сиреневый надувной шар, который выбивался из пастельных, приглушенных тонов картины. Лицо ребенка сияло счастьем, нелепым посреди унылой реальности. Все полотно было противоречивым, сумасшедшим, будто кадр из страшного мультфильма, будто ночной кошмар.
Глядя на нее, Том вдруг почувствовал, что дома что-то произошло. Что-то плохое, чья-то смерть. Это осязание беды не имело ничего общего ни с рациональными выводами мозга, ни с органами чувств. Это было сильное и ясное знание откуда-то