– А через несколько лет такая тоска меня взяла! – продолжал Назарыч. – Ради чего я живу? Разве это жизнь? В чем ее смысл? Я не выдержал и стал снова выпивать, стараясь в меру совмещать приятное с полезным. Это время я считаю началом расцвета своей поэзии.
Я снова начал пить! Ко мне друзья вернулись! Приятно, весело в компании сидеть. Шутить и петь. И говорить смешно О всем на свете.Назарыч читал и читал свои стихи. Том поначалу расстроился. Он ожидал чего-то большего, а тут перед ним сидел обыкновенный старик-графоман. Поэт из тех, которые так часто навязываются со своим творчеством, часами мучая терпеливых и тактичных слушателей. Но то ли алкоголь действовал как-то особенно творчески, то ли от стихов Назарыча исходила какая-то живительная доброта… В очередной раз поразившись детской простоте и незамысловатости некоторых Назарычевых строк, Том вдруг почувствовал, что дело вовсе не в тщеславии поэта, да и стихи не об этом. Назарыч был не из тех, о ком он подумал. Он просто пел о том, что видел, рифмовал бытие. Но видеть его так, как умел Назарыч, по-доброму просто, мог далеко не каждый.
– Назарыч, у вас не талант. У вас – дар! – взмахнул пальцем слегка окосевший Том, тоже переходя на «ты». – Твои стихи – это такой невообразимый оптимизм, это такая радость, что не каждому дано. Такие стихи не пишутся рассудком. Конечно, тебя никогда нигде не издадут, да и не нужно это, потому что твои стихи неотделимы от тебя. Они просто умрут на бумаге. Кто сможет почувствовать эту радость, эту любовь, если не услышит их вживую, от автора? Эти живые слова, неотшлифованную простоту. Как там, про санаторий?
И пусть огнями манит крематорий, А в переулке прячется злодей, — Прекрасный Ай-Данильский санаторий