грозил кулаком Назарыч, в такт топая ногой. Его голос несся над бирюзовой морской равниной, и было уже ясно, что враг не пройдет и что само море, Крым и Назарыч – равновеликие стихии. Хотя временами казалось, что Назарыч чуточку больше.

Когда он закончил читать, даже море затаилось. Назарыч тронул всех. Ему долго рукоплескал берег, хлопали, смеясь, будто сбросив нелепые словесные оковы, и Том с Монголом.

– Еще! Еще! – доносились снизу чьи-то восторженные крики.

– Нет, хватит! – откланявшись, Назарыч попрощался и поковылял домой напрямки, через виноградники.

– Назарыч, приходи еще! – крикнул Монгол.

– Не придет, – вдруг отчетливо понял Том.

– Почему?

– Такое не повторяется.

Уже наступила ночь. Они лежали на камышовой подстилке. Том прислушался. Молчуны не подавали признаков жизни.

«А ведь Назарыч – настоящий панк», – подумал Том, и закрыл глаза. Он вдруг живо вспомнил, как папка впервые показал ему незабудку.

– А почему незабудка? – он, тогда совсем еще маленький, с немым восторгом рассматривал небольшую полянку невероятно ярких, будто горящих голубым пламенем, цветов.

– А потому что как увидишь – никогда не забудешь, – сказал папка, подмигивая маме, и мама улыбнулась. Том действительно запомнил это на всю жизнь. И место, где это произошло, и время, и погоду. И настроение.

Еще вспомнилось, как отец притащил из своего НИИ окуляр и что-то долго считал на бумаге. А затем принес длинную алюминиевую трубу. Они вставили в нее линзу, которую купили в магазине «Оптика», а затем установили ее на стойку от старого фотоувеличителя, и ему открылся новый мир. Он часами рассматривал в окно круглую, как блюдце, луну. Она едва помещалась в окуляр.

– Луна всегда повернута к нам одним боком, – говорил папка.

И они поворачивали телескоп куда-то в другую сторону.

– Сатурн в сотни раз больше земли, – продолжал отец. – Но если его поместить в большой аквариум, он бы плавал, как пемза.

– Ничего себе! – говорил маленький Егорка, широко открывая глаза. – А наше солнце – оно большое?