Тут же напомнил Назарыч, хмельно улыбаясь.
– Четыре строчки, а все сказано!
После второй кружки Назарыч резко захмелел. Уговоры читать стихи шепотом на него больше не действовали.
– Назарыч, потише! – умоляюще прошептал Том.
– Я же сказал, что мне все равно, – громко проговорил Назарыч. – И вообще, я у себя дома, а…
– Назарычччч!!!
– А хотите, я вам сейчас «Бородино» прочитаю, – внезапно закричал он, будто сбрасывая с себя последние остатки субординации. Не ожидая ответа, вскочил на ноги, пошатываясь, подошел к обрыву, повернулся лицом к морю, расставил пошире ноги и, подняв подбородок, взволнованно начал.
– Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром, Французу отдана?С каждой строчкой его звонкий голос становился все громче. Чем шире разворачивалась битва, тем больше она захватывала Назарыча. Он расправил плечи, выпятил грудь. Затем, нависая над самой пропастью, выбросил вперед правую руку и начал реветь так, что слышно было, наверное, в Турции.
И молвил он, сверкнув очами: «Ребята! не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой, Как наши братья умирали!»Назарыч орал в горизонт, остатки его волос развевались на ветру, и Том понял, что они уже потеряли его, что он – там, за границами времени, рядом с Кутузовым, то тяжелым палашом рубит французского кавалериста, то среди пушкарей, ругаясь, выкатывает орудие из засады и дает прикурить флангу вражеских гренадеров…
Медитативная аура поляны была безнадежно испорчена. Они как-то одновременно и обреченно поняли, что их скорее всего выгонят, но совершенно не жалели об этом, ибо то, что исходило от Назарыча, было тем редким и тем
Под горой из палаток выползали жители берега и удивленно глядели вверх, на утес, в сумерках пытаясь рассмотреть оратора, рев которого уже перебивал шум моря.