Единственной проблемой райского обитания было то, что у них почти кончились съестные припасы. Еда вдруг стала играть в их непростой жизни определяющую роль. Все вертелось вокруг еды, все свободное время тратилось на ее добычу, приготовление и блаженный отдых после приема пищи. Свобода вдруг практически исчезла, и праздные отдыхающие уже не казались Тому жалкими безвольными рабами государственной системы. Вернее, у них были иные зависимости, но и иные свободы. Более того, они, казалось бы, куда более зависимые, могли позволить себе куда больше, чем свободный от всяких систем Том. Эта странная ловушка занимала его, и он не находил из нее выхода. В запасе оставались пачка риса, небольшой кусочек сала, который они тщательно экономили, початая пачка чая, луковица и пара чесночин. Том считал, что отправляться в Партенит следует тогда, когда станет совсем тяжело.

– Чем позже к нему приедем, – тем позже уедем, – рассуждал он.

Монгол уже совсем пришел в себя. После событий в ресторане его тело покраснело, а на следующий день покрылось болезненной сыпью, которая, впрочем, быстро прошла. Он не рассказывал Тому, что именно произошло с ним, медленно, внутри себя переваривая события того вечера, и тот странный сон, который видел. Монгол был благодарен приятелю за то, что тот ничего не спрашивал. В Партенит он уже не рвался, в Гурзуф не ходил, предпочитая отлеживаться под деревом, читать «Маугли» или смотреть на море.

Как-то раз они сидели на обрыве, пили чай с виноградом и смотрели вниз.

– Слышь, Том.

– Чего?

– А ты в Бога типа не веришь?

– А ты?

– А я вот, наверное, поверил.

– Я бы может, тоже поверил. – Том усмехнулся. – Только не могу верить на слово. Это же… Как себя потерять. Ты же другим станешь. Навсегда.

– Тю. Я с любой бабой другой. С одной такой, с другой – этакий. А ты разве нет?

– Не знаю. Нужно быть одинаковым со всеми.

– Или в монахи податься? – скучая, продолжал Монгол.

– Монгол монах! Я представляю, – захохотал Том. – День проживешь, и сбежишь сразу. Если, конечно, из мужского. Там же скука адская!

– Адская? Что ты вообще знаешь об аде? Ты там был?

– А ты?

– Может, и был. – Монгол отвернулся.

– Пошли искупаемся, что ль? Может, внизу какой жратвой разживемся, – меланхолично сказал Том.

– Пошли, – без особой надежды ответил Монгол. – Все равно делать нечего.

Лагерь Жеки оказался пустой. Рядом с их стоянкой скопилась целая гора консервных банок, бутылок, сигаретных пачек, пакетов из-под вина, повсюду валялись яичная скорлупа, картофельные очистки и арбузные корки. Посреди всего этого в гордом одиночестве стоял Толик и ел виноград. На его выпуклом животе чернел мужественный анфас Че Гевары.