Монах вновь взялся за камни, но через полминуты оторвался от работы и с ноткой удивления в голосе спросил:

– Неужели ты никогда не молился?

– Нет.

– Ни разу?

Том вдруг отчетливо вспомнил свой нелепый вопль в тумане, нежданную вспышку спасительного воспоминания. Ему стало немного стыдно за ту легкую надменность, за чувство превосходства над верующими, которое всегда было присуще его возвышенному и холодному, как пики Гималаев, атеизму.

– Было дело разок.

– Помогло?

– Помогло, – Том замялся. – Но… Мало ли. Вдруг совпадение?

– Я ж говорю, что если и доказательства будут, ты не поверишь. Совпадение? Так и есть. Поэтому молись почаще, чтобы этих совпадений было побольше… – монах засмеялся.

– Мне просто кажется, что в вере есть какое-то… Нежелание смело взглянуть в глаза неизвестности.

– Смелость проявляется на исповеди, а не в праздных разговорах.

Том пожал плечами. Он не знал, что ответить. Этот богословский диалог на разных языках был интересен ему, но не вел ни к чему. Он не добавлял ему веры, не укреплял неверия. Каждый из них видел мир со своей колокольни. И все-таки в словах монаха было что-то ясное, глубокое, и одновременно простое. Без того мудреного тумана, которым были окутаны слова коктебельского гуру.

– Вот здесь копни. – Отец Леонтий продолжал укладывать камни. – Миша говорит, что вы музыканты?

– Так, играем помаленьку, – Том обрадовался перемене темы.

– А что играете?

– Панк-рок.

– Панк! Прекрасно. А о чем поете?

– Ну, так сразу и не скажешь. – Том задумался. – Наверное, о зле. О том, что люди погрязли во лжи. Что молятся деньгам. Что могут жить честнее, но не хотят.

– Честнее? – переспросил отец Леонтий. – Говорят, что в конце времен перед антихристом все будут как на ладони. И не станет ни коррупции, ни воровства. Все будет честно, справедливо, и по закону. Только без Бога. Мне кажется, что если кто-то и усомнится в антихристе, заподозрит его, то тут же будет одернут: «Посмотри, он же – миротворец! Он войну прекратил! Ты что, опять хочешь войны?» И человек не найдет что возразить. Выходит, что честность без любви – черства и жестока, и мир без любви – хуже последней войны. А любовь ты в закон не оформишь.