– Вы против рока?

– Нет. Просто всему свое место. Честные люди не могут спокойно жить рядом с ложью. Все их нутро отвергает пошлость и ложь. Но век за веком ничего не происходит. Выходит, что можно изменить только себя. Кто-то уходит в монахи. Ведь это тоже ответ на вопрос, что делать человеку, которому невмоготу жить в мире лжи… Здесь истина. А в миру… В миру – лишь две точки зрения: твоя и чужая. И часто обе далеки от истины.

Они подняли вдвоем крупный булыжник и установили его у угла клумбы.

– Ну хорошо. Если мир погряз во лжи, – прокряхтел Том, – то почему Церковь всегда прислуживает властям?

– Не всегда и не везде. И потом, послушай. Власть – это люди: хорошие или не очень. Словом, такие же, как ты, или я. Может быть, благодаря Церкви кто-то из них станет лучше… Церковь всего лишь хочет, чтобы при любом режиме власть относилась к людям по-человечески. И она не может отвернуться от общества, чтобы закрыться в себе, спасая свою репутацию. Церковь – она ведь тоже… Вовне… Ну, спасибо, – вроде бы закончили.

– Может, еще чего помочь?

– Спаси Господи, больше ничего. Только тачку отвези в мастерскую.

Том кивнул и покатил тачку в сторону дощатого сарая.

«Толково отвечает отец Леонтий. Красиво. Только все как-то… Ему уже все ясно, он на том берегу. А до этого сложно докричаться», – подумалось ему.

Подцепив ногой дверь, он толкнул тачку в полумрак сарая и с размаху шарахнулся головой о притолоку.

– Кланяться надо! – послышался из темноты добрый старческий голос.

Том нерешительно остановился в дверях, потирая лоб и привыкая к темноте.

У окна, в углу сарая, за широким верстаком сидел отец Никита и вырезал из деревяшки крыло птицы.

– На фронте кто кланялся, того пуля щадила. Пуля – она ищет того, кто поважнее, постатнее. А ты заходи, заходи! – Монах по-детски радушно улыбнулся ему беззубым ртом, будто совсем заждался.

– Вы воевали? – спросил Том, все еще держась за голову.

– Никитка и раньше воевал, и сейчас воюет. Вишь, решил, вот, голубка-разведчика смастерить. Голубок на небо полетит и за всеми оттуда приглядывать будет. Кто как себя ведет, – о том Богу рассказывать.

Том упер тачку к стене, присел на старенький табурет рядом с монахом.

«Чудной какой. Вроде как ребенок, а режет мастерски. – Том завороженно глядел, как старик вырезает птичьи перья, то и дело стряхивая опилки с наброшенного поверх хитона холщового фартука. – А, все равно делать нечего. Может, спросить чего?»

Он перебрал в голове свои наболевшие вопросы, но они почему-то вмиг утратили остроту своих ранящих граней, стали легковесными, даже чуточку смешными. Их можно было легко пережить. Улыбнувшись, пройти мимо и жить дальше.