Но вскоре радость удивления сменилась переживаниями. «Ну теперь уже не отвертишься». «Сам захотел. Теперь придется в храм ходить. Каждые выходные». «Все спать будут, а ты в церковь, с бабками». «А еще поститься придется». «И с девчонками теперь никак. Позовет тебя такая, а ты скажешь: до брака нельзя. Она засмеется и уйдет». «Вот не сплю, а значит, завтра не высплюсь. Или просплю свое крещение, – смеху-то будет!». «А может, сбежать? Прямо сейчас! Одному! Плевать на Монгола, потом что-нибудь придумаю! Сбежать, назад уже не страшно».

Он оторвал голову от подушки, тихо сел на кровати. Тяжелые мысли роем летучих мышей кружили над ним, клевали его мозг, не давая заснуть.

Он вздохнул, глянул в черный квадрат окна, за которым мерцали яркие южные звезды.

«Не бойся», – стукнули в сердце простые слова старца. И все страхи тут же полиняли, разбились о непроницаемую броню непонятного, умиротворяющего покоя.

Лишь под самое утро он забылся глубоким спокойным сном. Ему приснилось, что он стоял в огромном пустом храме. Его сырые стены у самой земли были покрыты черно-зеленым мхом. Высокий, серый свод его терялся где-то в сумерках. На широком подоконнике, через который пробивался тусклый свет пасмурного дня, стояла деревянная плошка с перламутровой, как жемчуг, жидкостью. Он взял ее обеими руками, и пил, пил ее кисло-сладкое содержимое, ощущая во рту долгую, переливающуюся всеми оттенками вкусов сладость. Когда плошка опустела, где-то вдалеке звякнул колокол. И в ту же секунду из его глаз, будто прямо из души, хлынули слезы.

Крещение

Крещение

Он проснулся засветло, выглянул в окно. Кто-то из монахов мерно бил в колокол у храма. «Спал всего ничего, а выспался как никогда!» – мелькнуло в голове.

Том посмотрел на Монгола: «Пусть спит». Одевшись, спустился в корпус, умылся и поспешил в храм.

Всю службу он ждал, когда же его крестят, когда же его позовут, и даже решил, что о нем забыли.

Наконец, уже после проповеди, когда немногие присутствующие разошлись, отец Никита махнул ему рукой, и они пошли в нижний храм. За ним двинулись Монгол и отец Леонид. Они о чем-то разговаривали, негромко смеялись, даже спорили.

– А мне Париж Прагу напоминает. – Донеслись до Тома слова монаха. – А знаешь, почему? Потому что я ни там, ни там не был.

– Отец Никита! – Монгол догнал их, почтительно склоняясь над монахом. – Отец Леонид говорит, что лучший на свете город – это Москва. А я ему говорю, что Питер. А вы бы где хотели жить?

– А мне все равно, детка, – беззубо улыбнулся старец. – Где-то около церкви.

Они отперли нижний храм, отец Леонид открыл подпол и зажег три свечи. Отец Никита, размахивая кадилом, ходил вокруг черного зева родника. Том разделся, повернулся лицом к алтарю, монотонно повторяя требуемые слова. Наконец обряд подошел к концу.