Егор с трудом оторвался от этого нового мира, оделся, вышел из дому. У подъезда курил сосед Юрка. Егор кивнул ему, отошел подальше и, взяв горсть снега, принялся лепить снежок. Юрка намек понял и, зажав сигарету в зубах, не спеша нагнулся за снегом. Завязалась короткая быстрая перестрелка. Один из снежков попал Егору в шею. Он вытряс снег из-за пазухи, пугнул, швырнул в ответ на ход движения и сразу же попал Юрке в ухо.

– Ладно, харош. Один-один!

Так же внезапно прекратив войну, как и начали, они сели на скамейку.

– Будешь? – Раскрасневшейся рукой Юрка потянулся за сигаретами.

– Не, не буду. Бросил. Кстати, у меня там плакаты еще остались. Последние раздаю. Заходи, если нужно.

– С ума сошел, что ли? – Юрка открыл рот. – Мне говорили, что у тебя крыша того, но не до такой же степени. Конечно, зайду.

Том пересек двор, поднялся к отцу. Никто не открывал.

«В магазин ушел, что ли?» – Он постучал сильнее. Нетерпеливо достал ключ, вошел в квартиру, и сразу все понял.

Отец лежал на диване, вытянув ноги неестественно прямо, с приоткрытым ртом, слегка запрокинув голову назад. Его лицо напоминало мексиканскую маску, будто он провалился куда-то внутрь себя, в незнакомую живым глубину покоя.

Том неровно выдохнул, и потом долго стоял и, прислонясь к дверному косяку, молча глядел на отца. Он будто знал об этом. Эта картина с умершим на кровати родным человеком была с ним всегда, но до поры до времени пряталась в тайниках его души, его памяти. Это было полустертое знание, запретная страница книги его жизни, которую ему прочли когда-то. Возможно, еще до рождения, – в утробе, и которую он начисто позабыл, или просто боялся припомнить. И вот она, эта страница, читается сегодня, сейчас…

Квартира будто подобралась страхом, испуганно торчала углами, превратилась в помещение. Ударило тревожно сердце, ткнулось в ребра, будто хотело выпорхнуть из грудной клетки, заныло, как тогда, в Крыму, в магазине картин.

Он оторвал взгляд от отца. У дивана аккуратно стояли папкины ботинки. Сбоку к подошве присохли вчерашние кусочки грязи. Он смотрел на них, такие обыденные и такие совершенно бесполезные, бессмысленные теперь папкины ботинки. Затем тихо вышел, запер дверь…

* * *

Отца похоронили как-то быстро, скомканно, уже на следующий день, будто стараясь поскорее избавиться.

Воспоминания об этом дне у него остались рваные, осколочные. Сырое утро, подтаявший снег, красный гроб у подъезда. Соседи подчеркнуто уважительны. Он почти не участвовал в приготовлении: всем занималась мать и взявшиеся откуда-то незнакомые, но удивительно проворные старухи, которые со знанием дела распоряжались, что где поставить, куда кого отрядить.