На сломанном старинном стуле, как всегда, лежала нехитрая закуска: насколько кусков хлеба, полупустая банка с килькой в томате. Тут же стоял стакан мутного старого чая, уже покрывшегося радужной пленкой.

– Не жарко тут у вас, – усмехнулся Егор.

– Сейчас согреемся. – Отец сходил на кухню. Вернулся с бутылкой и банкой консервов, налил рюмки.

– Ну, давай. За тебя.

– Нет. Давай ты за себя выпьешь, – сказал Егор.

– Это как? – Не понял отец.

– А вот так. Я за себя, и ты – за себя. Каждый выпьет за свои подвиги и достижения.

– Издеваешься? – Отец укоризненно посмотрел на сына и, не чокаясь, выпил. Шумно втянул носом воздух, закусил. В комнате запахло самогоном.

Том тоже выпил, поставил рюмку. Затем пошел в коридор, достал из сумки ведро, тряпку, веник и несколько старых мешков. Отец удивленно глянул на все это, отвернулся.

– Снег пошел, – сказал он.

– Да.

Выпили еще по одной, молча. Отец крякнул, сморщился.

– Помню, так же первый снег повалил, а я тебя в детский садик на санках вез. Бежал, на работу опаздывал. А ты… выпал. Я уже до самого садика добежал, хвать, а тебя – нет. Я назад.

– А я?

– А ты сидел, один, в сугробе. Не испугался. Просто сидел и ждал.

– Ты не рассказывал… А помнишь, как мы за домом, после школы, с тобой в снежки играли. Я сую руку в снег, и вдруг чувствую что-то круглое. Вытаскиваю, а там – апельсин! Тяжелый такой, как бетонный.

– Ага. А потом пришли домой, разморозили его, а он еле сладкий, невкусный был…

– А еще, помнишь, как тебе в приемник какую-то волну впаяли, и мы радио «Свобода» слушали, без глушилок. И однажды кто-то в дверь позвонил!

– Я его тогда чуть не выкинул. Так испугался.

– А помнишь мост? Старый, деревянный, через реку? Я еще тогда две рыбы на крючок поймал?