– Нет, кое-кто другой, – сказала она. – Мы не поддерживаем связь. Я знала его пару лет. – Это едва ли можно было назвать объяснением, но предложить больше она была не готова. – Он был моим другом.

ПО СЛОВАМ МАТЕРИ, КЛАУДИЯ ЗАГОВОРИЛА ПОЗДНО. До трех лет ни слова не сказала. А когда наконец начала, ее первым словом было не «мама» и уж точно не «папа. Ее первым словом было «нет».

Вполне естественно, что она сказала это Деб.

Большую часть сознательной жизни она говорила «нет» всему. «Нет» роли жены и «нет» роли дочери, «нет» еде и «нет» любви. Она говорила «да» сексу, но не любому, а только контролируемому, электронно проверенному и обследованному. Когда очередные цифровые отношения выдыхались, она начинала все заново с новым цифровым парнем, который в конце концов оказывался таким же, как предыдущий. Ничего удивительного в этом не было, она ведь сама выбирала их по одним и тем же фильтрам: образование, профессия, политические взгляды, район проживания.

Убери она все фильтры, могла бы найти кого-нибудь вроде Тимми.

ОНА ПОШЛА К НЕМУ В СОЧЕЛЬНИК. Ее матери не было в живых всего три месяца. Клаудия рассчитывала провести свое первое Рождество в статусе сироты дома и, если получится, во сне, а чтобы пережить эту боль, ей нужна была травка.

На крыльце у Тимми горел фонарь, огромный телевизор настроен на канал о путешествиях. В Осаке звездный шеф в кожаной куртке ел рыбу-фугу.

– Хрена с два я бы стал это есть, – сказал он, словно Клаудия именно в этом его и обвинила. – Хрена с два!

После бонга они дико захотели есть. Тимми попытался заказать еду в китайском ресторанчике, но в Сочельник не работал даже несчастный «Нефритовый сад».

Клаудия прошла за ним на кухню, где ни разу до этого не была: пошарпанный линолеум, доисторические приборы, заросшая грязью и потенциально опасная на вид электроплита с обернутыми пожелтевшей фольгой конфорками. На столешнице выстроились коробки с хлопьями, упаковка с двадцатью порциями лапши быстрого приготовления, а рядом – ящик с инструментами и мешочек каменной соли.

Встав плечо к плечу, оба уставились в холодильник.

– Уныло, – сказал Тимми.

– Погоди. – Клаудия пошарила по шкафчикам и добыла полпачки масла, присыпанного хлебными крошками, и пару ломтиков плавленного сыра, завернутых в пленку.

Она не готовила Сырный рамен двадцать пять лет, но в ту ночь, в свое первое сиротское Рождество, сделала его для парня, у которого покупала травку. Они поужинали, сидя бок о бок на диване перед телевизором – в точности так же, как она принимала любую пищу в первые семнадцать лет жизни.