– Обожаю ходить к раву, – вставил Оливер, отщипывая кусочки от кекса. – Всегда так делаю, если у меня запор.

Амир запустил маршмеллоу ему в лицо:

– Помолчи в кои-то веки, дай человеку закончить.

Я откашлялся.

– Рав ее осмотрел, заглянул в Гемару и что-то прошептал женщине на ухо. И неожиданно ему ответил незнакомый низкий голос, но губы женщины не шевелились, а вот живот начал распухать, становился все больше и больше. Рав потребовал, чтобы диббук сказал, кто он такой, и диббук послушался – ответил, что он бывший ешиботник и сбился с дереха[293]. Как-то вечером перепил, упал с лошади и умер мгновенно, без покаяния – вот что сказал диббук раву. И рав пообещал, что будет изучать Тору в память о диббуке, соберет миньян, прочитает кадиш; после этого женщина рухнула на пол и забилась в корчах, а голос прогремел “Шма”. Из левого мизинца женщины вырвалась вспышка, оконное стекло в комнате разлетелось вдребезги, и наступила тишина. Диббук ушел.

– М-да, – Оливер погладил свой левый мизинец, – я ожидал… большего.

Амир рассмеялся:

– Неужели ты в это поверил?

– Мне было всего шесть лет, – пояснил я. – К тому же наш ребе никогда не врал.

Ноах взял крекеры, шоколадка, зажатая между ними, капала ему на запястье.

– Не понимаю, в чем смысл таких историй. Чему они учат?

Эван крутил маршмеллоу над костром.

– Что в мире существует таинственная сила, – пояснил он.

Я пожал плечами:

– Или чуть более приземленно: учите Тору, не шляйтесь где попало, тогда и в диббука не превратитесь.

– Ну а ты, Эв, – сказал Ноах, – расскажи нам о рехабе. Какую-нибудь… жесть.

– Да не было там никакой жести, – ответил Эван. – Я все время читал.

– То, что ты там читал, наверное, само по себе жесть, – проговорил Амир.

– Ага, – согласился Оливер. – У тебя такие длинные книги.