Целые ночи проходили без изменений, сознание мое деформировалось, затерялось где-то на темном потолке. “Я видел божество лицом к лицу, – размышлял Яаков, боровшийся с ангелом, – однако мне сохранили жизнь”.

Удалось ли ему, Аврааму, Исааку и прочим жить как жили после общения с Богом или же их жизнь тоже пошла под откос? Когда я все-таки отключался, мне снились сады, вихри, и я не вытаскивал Эвана из воды. Сны эти кончались всегда одинаково: мы с Оливером и Амиром окружали тело. После слишком многих таких ночей я больше не мог выносить эту пытку. Амбиен, соната, ресторил – все, что мне удавалось достать. С водкой они действовали неплохо, ввергали меня в лишенное грез забытье. А я этого и хотел: блаженного беспамятства.

* * *

Вопреки своему желанию я все-таки пришел на вручение аттестатов.

– Еще немного – и ты… – Я лежал в постели, мать стояла надо мной, прикрыв рот ладонью. – Я не хочу этого говорить, Арье, но ты, упаси Боже, скатываешься… в неизлечимую депрессию. – Меня заставили подняться, одели, усадили в машину, я вышел на сцену. Церемония прошла безрадостно. Ни Оливер, ни Эван не явились. Рабби Блум назвал мое имя и, не взглянув на меня, протянул аттестат. В зале транслировали видео памяти Ноаха. Новую награду имени Ноаха Харриса – выпускнику, достигшему наивысших спортивных, нравственных и личных результатов, – вручили Амиру.

– Поздравляю, – сказал я, когда церемония завершилась. Мы с Амиром стояли в углу актового зала, возле стола с салатами, халами и холодными мясными закусками.

Амир зажал награду под мышкой.

– Где тебя черти носили, Ари?

– Нигде, – ответил я. – Нигде не носили.

– Ты просто не отвечал на звонки?

– На какие-то отвечал, разве нет?

– Почти нет.

– Знаю, извини, но… у меня такое чувство, что нам не следует общаться, – признался я. – И я понимаю, что это херня, правда, но… может, нам и не надо бы возвращаться к нормальной жизни? Может, нам теперь не положено ничего отдаленно похожего на… обычную жизнь? Не знаю. Ты вообще понимаешь, что я имею в виду?

– Нет, я не понимаю… – Амир примолк: подошел Донни, наполнил свою тарелку, опасливо кивнул нам. Мы кивнули в ответ. Мы уже привыкли к тому, что нас все избегают. – Мы с тобой последние, кто еще держится. Общаться необходимо, ты понял меня? Это вовсе не значит, что мы забыли о том… что случилось. Это значит… это значит, что мы нужны друг другу, потому что больше никого не осталось.

– А где Оливер? – помолчав, спросил я.

– Он до сих пор не в лучшем состоянии, – ответил Амир. – Я вчера беседовал с его мамой. Она сказала, он по-прежнему ходит по врачам и те никак не могут определить, почему он не реагирует ни на один из вариантов лечения. Кажется, они уже боятся, что он… ну, в общем, что это навсегда.