– Надолго ты к нам?
Он взглянул на часы:
– До рассвета. Не могу пропустить свою смену.
– Я… не понимаю. – Я понизил голос: – Как ты сюда попал?
– В одиночку. Отпускают только по одному.
– Правда? – Я нахмурился. – Я совсем не это имел в виду.
– Я попал сюда ровно так же, как и туда.
– Ладно, проехали. И как оно там?
– Дел по горло, – ответил он. – На себя толком времени нет, и одному побыть совсем не дают. Правда, хорошие внутренние лиги. Ты даже не представляешь, кто в моей команде.
– Кто?
– Увы, мне нельзя этого говорить. – Он подался вперед и прошептал: – Скажем так: наш тяжелый форвард некогда произнес весьма зажигательную речь в Геттисберге[301]. – Ноах подмигнул, прижал палец к губам.
– Расскажи… – Я примолк, придвинулся к нему. – Расскажи мне о Боге.
– Что именно?
– Какой Он.
Ноах вздохнул:
– Все-то ты хочешь знать, Ари. Разве тебе не нравятся тайны?
Я покачал головой, и Ноах указал вперед, на лектора. Знакомый человечек – маленький, щуплый, лет восьми, – привстав на цыпочки, царапал уравнения на доске. Я удивленно поднял брови. Ноах согнулся пополам, задыхаясь от хохота, и я проснулся.
* * *
Похороны состоялись под вечер перед самым шаббатом. Харрисы выбрали место в центре кладбища на Гроув-стрит, рядом с могилой отца Синтии, в честь которого и назвали Ноаха. Перед погребением состоялась служба в молельне – приглушенный свет, всюду ковры, тесно. Народу набилось битком, сесть было негде, только стоять. Но я сидел впереди с родителями, рядом с Самсонами и Беллоу. Старки не пришли.
Служба выдалась долгой. Старшая сестра Ноаха, студентка последнего курса Калифорнийского университета, от слез толком не могла говорить. Рабби Блум, выйдя на кафедру, подчеркнул, что “Ноах Харрис служил воплощением