Когда настал мой черед, я медленно вышел к кафедре, покосился на гроб, повернулся к собравшимся. Я видел, что люди толпятся у входа в молельню, потому что внутри нет места. Я перевел взгляд с Оливера (в темных очках) на Амира, угрюмого и, к моему изумлению, без бороды, а с него на Софию; нежный полумесяц ее лица некогда – уже нет – был ответом на все вопросы, которые я ставил перед собой. Я откашлялся, слишком громко, в микрофон, достал в основном бессвязные заметки, которые написал, когда мне не спалось. София обнимала Ребекку и грустно смотрела на меня.

– Кто скорбит по Адонаису?

В голове замелькали ассоциации: я вцепился в кафедру, поднял голову, посмотрел на публику. На меня, моргая, взирали незнакомые лица, лица мира, что вдруг сократился до анонимности, мельтешения и неразличимых видов личной скорби.

– Сегодня в этом кошмаре мы скорбим по Ноаху, нашему Адонаису. Поэт Перси Шелли, славя покойного друга Джона Китса, задается вопросом, почему мы боимся очнуться от сна жизни. Ведь за пределами этого мира, пишет Шелли, нас ждет покой. Тогда как здесь “истязаем мы все самих себя среди тревог”, “мы гнием здесь, в нашем затхлом склепе”[303]. Коли так, тогда что же… что сокрушает нас в такие мгновения?

Я поймал себя на мысли, что в последний раз был на кладбище с Ноахом. В нескольких сотнях ярдов от молельни покоилась в земле Кэролайн Старк.

– День, когда я встретил Ноаха Харриса, – чуть сдавленно произнес я, – оказался днем, когда я встретил первого настоящего друга. Невозможно переоценить, как значительно его доброта повлияла на меня.

Оливер потупил невидящие глаза. Амир сверлил меня взглядом. Почему я не отвечал на его звонки, почему притворился, будто сплю, когда он вчера пришел ко мне домой? Ему нужен друг, мне нужен он, но порыв, заставляющий нас искать общения, угас во мне, как бы отчаянно мне ни хотелось его разжечь.

– Мераглим[304], которых Моше послал оценить землю Израиля, встретили нефилимов, исполинских сынов Анака. “Ванихее вианайну кахагавим викане хайину байнайхем, – сообщает разведчик. – Мы казались себе кузнечиками рядом с ними, и такими же ничтожными были мы в их глазах”[305]. Ноах, как мы все знаем, был великаном. Глядя на Ноаха, невольно задумываешься, насколько велик ты сам, и не только в смысле роста, а и сочувствия, доброты – словом, во всем, что свойственно безупречно хорошему человеку. Но, несмотря на свое величие, Ноах не позволял себе смотреть на других свысока. Ноах всегда уважал и защищал своих друзей. Он как никто умел войти в чужое положение, он ни разу ни о ком не сказал злого слова, он неизменно видел – даже когда прочие возражали, даже когда… даже когда я возражал, – неизменно видел в людях хорошее, хотя… – Я выронил листки с речью, остановился, подобрал их с пола, отметил, что слова утратили смысл, разрушились целые предложения. – Хотя порой все говорило об обратном. И я… я всегда буду благодарен ему… – я кашлянул в микрофон, пытаясь осознать, что стало с моей жизнью, – хотя и не перестану удивляться, что такой человек, как Ноах Харрис, взял меня под крыло. Вряд ли кто-то способен понять, что значило для чужака войти в комнату, любую комнату, с Ноахом в качестве друга и почувствовать себя спокойно и уверенно, поскольку человек, увидев которого все сразу же оживлялись…