– София.

– До тебя не дозвониться.

– До тебя тоже, – ответил я.

– Похоже, мы избегаем друг друга.

– Да, – сказал я, – наверное, это правда.

– Я всего лишь хотела сказать, что ты произнес прекрасную речь. Я имею в виду, на… на его похоронах.

Каково это – жить с незапоминающимся лицом? Каково это – не думать о нравственной пропасти, отделившей то, какими мы были, от того, какими мы видели себя в будущем?

– А.

– Думаю, он бы… – София поджала губы, вспомнив, как улыбаться. – Я уверена, Гамлет, он очень гордился бы тобой.

Лучи прожекторов пронзали сумрак футбольных полей. Людям нужны венцы скорби, подумал я, а не покровы неведения. К чему притворяться, будто мы не сознаем своего положения? К чему притворяться, будто мы не знаем, что жизнь не бывает без скорби, а скорбь требует покорности, и лишь эта покорность скорби делает нас людьми? Я уставился в окно. Жизнь, что текла снаружи, на этих полях, сумела пробраться внутрь.

– Пожалуй, нам надо наконец поговорить, – сказала София.

– Окей, – согласился я, – давай поговорим.

– София. – К нам подошел ее отец, мистер Винтер, я поймал его настороженный взгляд. – Нам пора, если мы… не хотим опоздать на ужин.

Она кивнула, он отошел.

– Такое чувство, что он слышал обо мне, – заметил я, едва мы вновь остались одни.

– Да. Впрочем, как и все, Гамлет.

Меня так и подмывало сказать: как бы я хотел, чтобы меня не было. Но вместо этого произнес:

– Понятно.

* * *

Вечером меня посетила Ребекка.