Всплески красок, странное геометрическое мельтешение. Я моргнул, готовясь сопротивляться этим вторжениям галлюцинаторного света. Краем глаза я заметил, как сквозь толпу пробирается Эван и по шраму его текут кровавые слезы. Прежде я видел многое в этих глазах: я видел в них желание мести, я видел в них боль утраты, я видел в них мертвенность странного рода, я видел в них гордость, я видел в них гнев. Но сейчас в них горел нечеловеческий огонь. Даже с кафедры, даже перед слушателями я понял: Эван позволил мне это увидеть, чтобы я знал, что в нем ничего не осталось. Я впился в него взглядом, и он направился к выходу, удалился, хромая.

– Наверное, я хочу сказать вот что, – продолжал я, встряхнувшись. Я знал, о чем думают собравшиеся, и знал, что они правы: гибель моего друга – наша вина, моя вина. Я недостоин быть здесь. А может, и жить недостоин. Я сложил остатки речи, сунул в карман. – Больше всего сейчас мне хочется почувствовать то, о чем пишет Шелли, – чтобы меня вдруг поглотила красота, “свет вездесущий… пролился над моей душою пленной”, свет, что нас объединяет, что питает нас любовью. Я хочу верить: в том, что он теперь парит над нами, есть незыблемая истина или хотя бы… не знаю… катарсис. Порой это объясняет случившееся, пусть человеку и очень трудно это понять. Но я… – Мой голос осекся. Похоже, я ждал слез, но слезы не пришли. – Кьеркегор писал, что неспособность Хашема общаться с человечеством “неизмеримо глубже печали”. Но печаль эта взаимна. Каждый день мы прикладываем усилия, чтобы поддерживать связь с Богом, но в эту самую минуту, когда мы нуждаемся в Нем больше всего, нам кажется, что Он далеко. Потому-то мы и боимся смерти, не так ли? Шелли прав лишь отчасти: существует некий свет, мы к нему неустанно стремимся, он никогда не покидает нас, но и не укрепляет. И лишь в смерти мы наконец понимаем, что свет этот бессмыслен, что до Бога не достучаться. Порой отчаяние… не имеет формы, что ли. Порой мы вынуждены признать, что у нас нет настоящих ответов. И сегодня, если честно, я лишился всего.

* * *

Лео Штраус[306] учил, что стремление от неправды к правде приносит не радость, но “беспросветный мрак”. Таким было время после гибели Ноаха. Выпускной отменили. Поездку выпускников в Вашингтон тоже. Мы отказались от участия в окружном плей-офф, место в котором заработали с таким трудом, – Рокки не был готов смириться с тем, что без Ноаха нас разделают под орех. Я целыми днями не выходил из комнаты, меня мучило неослабное духовное отвращение к самому себе. Я пропустил обязательные практические занятия перед выпуском. Амир оставлял мне отчаянные сообщения, но чаще всего я игнорировал его. София звонила, я не перезванивал ей, мы не разговаривали. Больше мне никто не звонил и не писал. Я почти не ел, меня то и дело прошибал холодный пот, подскакивала температура, мне мерещилось разное: фортепианные ноты, неразличимые перешептывания, амфитеатры. Окружающий мир стал черно-белым. Я сидел на полу в комнате, прислонясь спиною к стене, лицом к двери, и в глубине души понимал: больше нечего и надеяться изведать то, что может оказаться прекрасным или долговечным.