Потом я начал наблюдать за Коринной. Наблюдать, как за врагом. Я занимался этим все время. О, впоследствии она за себя отомстила! Унижала меня как только могла. Еще и сейчас меня презирает. Я читаю это в ее глазах каждый раз, когда она привозит ко мне Аду. Если бы жизнь можно было повернуть назад, она бы выбрала для своего ребенка другого отца. И все же это пустяк по сравнению с недобрыми мыслями, которые зрели у меня в первый год жизни нашей дочери. Я изучал Коринну. После беременности у нее остались лиловатые припухлости под глазами, что, конечно, было результатом бессонных ночей, но мой взгляд не усматривал в этом повод для снисхождения. Такие мешки под глазами, думал я, ничем нельзя оправдать. А еще она сидела в некрасивой позе, расставив колени; слишком редко мыла голову; зевала, как крокодил; держала вилку за самый конец черенка и слишком громко разговаривала. Все эти мириады деталей, вместе взятые, не смогли бы дать даже приблизительное представление о Коринне, однако я безжалостно подмечал их и не мог заставить себя остановиться.

Был только один способ прервать это просвечивание рентгеновскими лучами. Речь шла не о каком-то секретном противоядии, а о средстве, которое я открыл для себя уже давно. Достаточно было немного выпить – и я уже не замечал ничего такого, чего лучше было бы не замечать. Моя жизнь в этой удобной, тихой квартире опять стала сносной.

– Похоже, ты оправдываешься.

– Может быть. Может быть, ты права, я оправдываюсь. Но я рассказываю так, как я все это понимал тогда. И в точности так же, как рассказал однажды вечером Берну, на террасе: и о развившейся у меня потребности просвечивать Коринну, и о том, что мне было необходимо забыться, чтобы подавить в себе эту потребность. И что вначале мне было достаточно перед возвращением домой зайти в один бар, где мне всегда приносили блюдечко с арахисом, к которому я не притрагивался. Я заказывал три бокала розового вина, выпивал их, как лекарство, и снова садился в машину.

– И что тебе на это сказал Берн?

– Он был очень суров. Сказал, что мое поведение постыдно, что я не ценю своего счастья. Хотя нет, не «постыдно», он употребил одно из этих своих словечек, которые как будто впиваются в тело. «Прискорбно» – вот как он выразился. И ни капли сочувствия ко мне. Никогда он не вел себя со мной так жестко. А под конец еще заявил: если меня не радует, что у меня есть дочь, значит, я этого не заслуживаю. Он сказал так потому… да, потому, что подумал о вашей проблеме: я тогда уже был в курсе, но, уверяю тебя, до этого его заявления мне и в голову не пришло бы связать одно с другим.