Чтобы продержаться в течение более длительных периодов, например, уикенда, я сделал домашний запас спиртного. В основном водки: от нее я не терял самоконтроль. К тому же ее нужно было немного. В этом я был непохож на отца, который никогда не пил крепкого спиртного, только вино, оно пьянило его не сразу, но в итоге он оставался совсем без сил. Так что я в этом смысле превзошел отца.

Он иронически улыбнулся мне, не ожидая от меня поддержки.

– Каждый раз, перед тем как выпить, я вспоминал слова Берна о моей прискорбной неблагодарности. И сочинил тост, который тихо произносил перед каждым глотком: «За дары Божьи и за прискорбность людскую!» Я так привык повторять эту фразу, что мысленно произношу ее до сих пор.

Не знаю, насколько Коринна осознавала происходящее. Наверно, она понимала больше, чем я был бы готов признать. Но ничего не говорила. Иногда я замечал испуганное выражение, снова промелькнувшее у нее на лице, и испытывал при этом нечто вроде удовлетворения. Как же я был похож на моего отца. Я говорил себе: она правильно делает, что боится меня. Эта сторона ее характера была для меня новостью. В жизни бы не подумал, что Коринну можно чем-то напугать.

После той ночи, когда я все рассказал Берну, мы с ним долго не виделись. Даже не перезванивались. У меня возникло опасение, что после моих признаний ему не хочется со мной разговаривать. Раньше такая долгая разлука была бы для меня невыносима, но теперь я впервые не придал этому особого значения. Наша дружба была лишь еще одним обломком разваливающегося целого. К тому же достаточно было увеличить дозу спиртного, чтобы и это огорчение растворилось без следа. В общем, надо называть вещи своими именами. Я увяз в этом по уши. Начинал с утра, затем добавлял в «Замке сарацинов», когда бывали перерывы в работе, стараясь удержаться на грани, за которой перестал бы соображать. Иногда, в основном вечерами, мне случалось перебрать, и тогда Коринна, вместо того чтобы отругать, обнимала меня и долго с молчаливой мольбой дышала мне в шею.

Наконец Берн без предупреждения заявился к нам. Это было в начале лета, в субботу или в воскресенье. Коринна с родителями и с Адой уехала к морю. Берн пришел с агрессивным и властным видом, с головы до ног одетый в черное.

– Пойду открою два пива, – сказал я.

– Я ненадолго.

– У тебя какое-то срочное дело?

И вдруг мы оба осознали, каким безумием была эта сдержанность между нами, это взаимное недоверие. Мне захотелось обнять его, он понял это и улыбнулся мне, затем развалился на диване и сказал, что с удовольствием выпил бы пива, но при условии, что оно будет ледяное. Мы молча выпили по глотку, словно привыкая к непринужденному, братскому общению. Мне было хорошо, спокойно.