Не помню, как закончился наш разговор, возможно, я просто повесила трубку. Чуть позже я изучила на экране компьютера посадочный талон на Рейкьявик и задумалась, стоит ли его распечатывать: я боялась, что он может исчезнуть, если я нажму не на ту клавишу.

Я внимательно прочла все правила авиаперевозок написанные крошечными буквами в билете, как будто в них могло скрываться что-то очень важное. Но ничего не обнаружила. Только номер места, максимальные размеры ручной клади, рекламу отеля, который обещал сорокапроцентную скидку на посещение «Голубой Лагуны» и фотографию мужчины и женщины, завернувшихся в банные полотенца и сквозь облако серных паров созерцающих горизонт.

Мне надо было измерить чемодан на колесах, уложить в него вещи, выяснить, какой может быть сейчас максимальная и минимальная температура в Рейкьявике, а еще, пожалуй, привести в порядок волосы, которые я в последнее время привыкла подстригать сама кухонными ножницами. Вместо всего этого, я вышла из дому и уселась под навесом беседки. Лето уже было на исходе, вечер наступал внезапно, но еще полчаса или чуть больше закат заливал поля ярко-алым светом.

Скатерть с картой мира так выгорела на солнце, что верхний слой клеенки осыпался мелкими чешуйками. Только на отдельных участках можно было угадать, какого цвета они были изначально. Я потрогала отслоившуюся бледно-розовую чешуйку, на которой было написано: «Исландия». Дрейфующий кусочек материка.

7

Я проснулась от легкого толчка: самолет коснулся колесами посадочной полосы. У меня так затекла шея, что несколько секунд было трудно поворачивать голову. Я всеми силами старалась не заснуть во время полета, чтобы запомнить каждую мелочь, которая будет предшествовать моей встрече с Берном, но сонливость, изнеможение и пониженный уровень кислорода в салоне взяли надо мной верх. На трапе меня продул насквозь холодный и очень сухой ветер. Было уже далеко за полночь, а небо оставалось светлым, вдоль горизонта тянулась сияющая желтая полоска. Белые ночи: я должна была знать об этом, но почему-то представляла себе, что прилечу в Рейкьявик в кромешной тьме.

Я прошла в зал выдачи багажа. Магазины аэропорта были закрыты, решетки на витринах опущены. От тревоги и неизвестности моя походка стала легкой: похожее состояние бывало у меня, когда я после долгого отсутствия возвращалась к родителям в Турин. Боязнь перемен, которые могли произойти, пока меня не было.

За хромированным ограждением стояли группы людей в ожидании прибывших пассажиров. Они были одеты как на горнолыжном курорте – в вязаных шапочках на головах; мне было дико на это смотреть, ведь я прибыла из тепла, из лета, которое забросило меня сюда. Я стала озираться в поисках Берна – при его привычке одеваться в черное его легко было бы заметить среди ярко одетой толпы, – не переставая идти вперед, чтобы со стороны не казалось, будто я заблудилась. Я искала его в первом ряду встречающих, потом в задних рядах, несколько раз я перехватывала устремленные на меня взгляды светло-голубых приветливых глаз: очевидно, эти люди, у которых в руках были таблички с именами, принимали за другую, ту, кого они ждали. Я искала Берна в крошечном здании аэропорта, похожем на альпийскую хижину, но вместо него увидела Джулиану, стоявшую в стороне, у окна. Она меня заметила, но, по-видимому, ожидала того же с моей стороны, потому что, когда наши взгляды встретились, просто подняла руку – это не было приветствием, просто знаком «тебе сюда», – после чего сразу направилась к выходу.