– Потому что это правильно и это честно. Я много лет работал с вашим отцом, и он всегда делился со мной угрызениями совести от того, что бросил вашу матушку и вас. Дон Арманд говорил, что все свое состояние смог сколотить благодаря лишь вашей бабушке, которая и познакомила его с шоколадом. Не будь ее влияния, он ни за что бы не уехал из Европы. А потому он решил, что будет более чем справедливо, если вы получите преимущество в семейном наследстве. Он чувствовал себя в большом долгу перед вашей бабушкой и взял с меня обещание, что я сделаю все, чтобы вы получили свою долю состояния. Думаю, он подозревал, что его решение может вызвать некоторые сложности между его детьми.
– А как же Элиза? О ней он вам никак не упоминал?
– Он обмолвился о ней несколько раз. Но дон Арманд имел большие сомнения, что Элиза на самом деле его дочь. У ее матери была не лучшая репутация в городе. Все знали, что у нее много… – он кашлянул, прочищая горло, – друзей, а потому он не был полностью уверен, что Элиза действительно его крови. Вот почему он так и не признал ее официально дочерью и почему ничего ей не оставил. – Тут Аквилино поднялся: – А теперь прошу меня извинить, меня ждет еще один клиент. – Он выудил из кармана жилета ключ. – Вот вам ключ от асьенды.
* * *
Когда я вошла в дом – в мою асьенду, – меня пробил озноб. Стук моих каблуков эхом отразился от стен передней. Я встретилась взглядом с отцом на висевшем там портрете. Тот сидел гордо и чинно, явно не ожидая, какую свистопляску он вызовет после своей кончины. В гостиной все оставалось в неизменном порядке, на своих местах: и богатая изящная мебель, и большая люстра над головой. Ни единого украшения как будто не пропало. Я провела пальцем по боковому столику, где стояли, покрывшиеся тонким слоем пыли, три фарфоровые балерины.
В углу комнаты бросалось в глаза пустое место. То самое, где всегда стояла арфа Анхелики. Судя по всему, это была единственная вещь, которую сестра забрала из дома. Создавалось впечатление, будто мои сестры покидали дом в большой спешке и в любой момент могли вернуться.
Однако этого уже не могло произойти.
Почему-то вид этой красивой аккуратной обстановки воспринимался более мучительно, нежели если бы я вошла в разоренный дом с разломанными пополам столами, перевернутыми светильниками, разорванными занавесками и битым стеклом по всему полу.
Того радостного возбуждения, которое меня впервые охватило, когда я ступила на борт «Валбанеры», направляясь в далекий Винсес, теперь во мне как не бывало. Я и близко не могла отождествить себя с той женщиной, которой я некогда была, которая наивно верила, что эта богатейшая плантация какао даст ей все то, чего ей так недоставало в жизни.