– Глаза разуй, пьяная рожа! Хреновы бомжи, хоть бы вас всех отловили и перестреляли как собак, – парень плюнул ему вслед.

Пьяный не решился остановиться. Не решился взять парнишку за грудки. Но, продолжая семенить вперед, обернулся и осклабился:

– Да пошел ты, ханурик расфуфыренный.

Пьяный старик не был бомжом, но приближался к этому. И очень этого боялся. Жгучий и парализующий страх, однако, не помогал бросить пить. Наоборот. Он сбегал от этого страха в пьянство. Как в детстве, забившись под стол, сбегал в выдуманный мир от злой после развода матери, которая срывала на нем злость… Он навсегда запомнил эти жестокие глаза, где не было ни капли любви.

Пережитый в детстве ужас перед главной в жизни женщиной и сделал его таким. Слабым, беспомощным. Он умел только убегать и прятаться, чувствуя, что ничего не может сделать с этой огромной женщиной, которая должна бы его любить всей душой, но почему-то совсем не любит – с жизнью.

Если бы у него хватило сил врезать этому гаденышу в модной куртке – ему, возможно, полегчало бы.

Винить себя он не мог. На это тоже нужны силы, а их у него не было.

Он просто возненавидел всех, на ком, в отличие от него, в этот вечер была куртка. Всех, кто, как ему казалось, смотрел на него так же, как мать.

Глупая ярость, распиравшая изнутри, вспыхнула в нем.

Десятки ругательств закрутились в голове, кровь закипела в жилах, откуда-то даже взялись силы.

Ну вот он и открылся нараспашку.

Сизиф пошел за ним.

Пьяному стало холодно, свитер почти не грел. Хорошо бы выпить.

Тут-то он и заметил церковь.

Там, по крайней мере, тепло.

В церкви никого не было.

Об этом Сергей и молился: побыть здесь в одиночестве. Чтобы ощутить то, что раньше он чувствовал всегда и везде. И то, что теперь приходилось искать.

Положив на столик церковного ларька купюру, Сергей взял свечку и подошел к иконе, с которой всегда разговаривал перед операциями.

Сергей так и не выучил ни одной молитвы. Он говорил лишь то, что шло от сердца. И был уверен, что им с Богом не нужны выученные назубок слова.