Раздается тихий стук в дверь, и входит Джо. Мать бросается к нему в объятия.

– Все хорошо, детка, – говорит он, поглаживая ее по спине и волосам.

– Все это не важно, – отвечает она ему в плечо. – Это случилось вечность назад.

Она не плачет, но думаю, что это только вопрос времени. Шрамы – всего лишь карта сокровищ боли, которые похоронили слишком глубоко, чтобы помнить.

Мать и Джо сдержанны в жестах – они используют особую стенографию влюбленных, которая появляется, когда люди достаточно близки, чтобы говорить на одном языке. Мне интересно, существовало ли что-то похожее между ней и отцом, или мать всю совместную жизнь пыталась расшифровать его послания?

– Он не заслуживал тебя, – говорю я матери. – Он вообще не заслуживал никого из нас.

Она поворачивается ко мне, все еще держа за руку Джо.

– Ты хочешь дать ему умереть, Эдвард, или ты хочешь, чтобы он умер? – спрашивает она.

И я вдруг понимаю, в чем разница. Я могу убеждать себя, что стал примерным блудным сыном. Я могу до посинения доказывать, что добиваюсь исполнения желаний отца. Но если назвать лошадь уткой, у нее не вырастут перья и клюв. Можно говорить себе, что твоя семья – воплощение счастья, но правда в том, что одиночество и недовольство далеко не всегда видны на фотографиях.

Оказывается, существует очень тонкая грань между милосердием и местью.

Настолько тонкая, что, возможно, я упустил ее из виду.

Люк

Люк

Якорь, который связывал меня с человеческим миром, – моя семья – изменился. Моя маленькая девочка, которая все еще боялась темноты, когда я уходил, теперь носила брекеты, обнимала меня за шею и демонстрировала свою золотую рыбку, любимую книжку, фотографии с купания. Она вела себя так, словно после моего ухода прошло две минуты, а не два года. Жена встретила более сдержанно. Она ходила за мной по пятам, уверенная, что я исчезну, стоит ей выпустить меня из виду. Я знал, что ее губы всегда плотно сжаты, чтобы случайно не высказать все, что она хотела сказать. После первой встречи в полицейском участке в Канаде Джорджи боялась подходить ко мне слишком близко в физическом смысле. Поэтому она осыпала меня всевозможными удобствами: мягчайшие спортивные штаны на пару размеров меньше, чем раньше; простая домашняя еда, к которой моему желудку пришлось заново привыкать; пуховое одеяло, чтобы не мерзнуть ночами. Я шагу не мог ступить, чтобы не столкнуться с попытками Джорджи сделать мне что-нибудь приятное.