Мой сын, с другой стороны, внешне не выказывал радости по поводу моего возвращения. Он поприветствовал меня рукопожатием и парой слов, и порой я замечал, как он настороженно наблюдает за мной из дверного проема или окна. Он вел себя осторожно, недоверчиво и не спешил принимать с распростертыми объятиями.
Мой сын, с другой стороны, внешне не выказывал радости по поводу моего возвращения. Он поприветствовал меня рукопожатием и парой слов, и порой я замечал, как он настороженно наблюдает за мной из дверного проема или окна. Он вел себя осторожно, недоверчиво и не спешил принимать с распростертыми объятиями.
Судя по всему, он вырос и стал очень похож на меня.
Судя по всему, он вырос и стал очень похож на меня.
Можно было бы подумать, что блага цивилизации заставят меня с головой погрузиться в человеческий мир, но все оказалось не так просто. Ночами я бодрствовал и бродил дозором по дому. Каждый шум становился угрозой. Когда я в первый раз услышал, как плюется кофеварка в конце заваривания, то сбежал по лестнице в одних трусах и влетел в кухню, оскалив зубы и выгнув спину в защитной стойке. Я предпочитал сидеть в темноте, а не под искусственным светом. Матрас оказался слишком мягким, и мне пришлось спать на полу рядом с кроватью. Однажды Джорджи заметила, что я дрожу во сне, и попыталась укрыть меня. Я взлетел ракетой еще до того, как она успела накинуть на меня одеяло, обхватил ее запястья, повалил и прижал к полу, чтобы получить преимущество.
Можно было бы подумать, что блага цивилизации заставят меня с головой погрузиться в человеческий мир, но все оказалось не так просто. Ночами я бодрствовал и бродил дозором по дому. Каждый шум становился угрозой. Когда я в первый раз услышал, как плюется кофеварка в конце заваривания, то сбежал по лестнице в одних трусах и влетел в кухню, оскалив зубы и выгнув спину в защитной стойке. Я предпочитал сидеть в темноте, а не под искусственным светом. Матрас оказался слишком мягким, и мне пришлось спать на полу рядом с кроватью. Однажды Джорджи заметила, что я дрожу во сне, и попыталась укрыть меня. Я взлетел ракетой еще до того, как она успела накинуть на меня одеяло, обхватил ее запястья, повалил и прижал к полу, чтобы получить преимущество.
– П-прости, – запинаясь, пробормотала она.
– П-прости, – запинаясь, пробормотала она.
Но во мне бушевал инстинкт, и я не смог найти слов, чтобы сказать: «Это ты прости».
Но во мне бушевал инстинкт, и я не смог найти слов, чтобы сказать: «Это ты прости».
В мире волков все честно, и это освобождает. Там нет ни дипломатии, ни приличий. Вы говорите врагу, что ненавидите его; вы показываете свое восхищение, говоря правду. Но прямота не работает с людьми, ведь они мастера уловок. «Это платье меня полнит?», «Ты действительно меня любишь?», «Ты скучал по мне?». Когда женщина задает такие вопросы, она не хочет знать правду. Она хочет, чтобы ей солгали. После двух лет жизни с волками я совсем забыл, сколько лжи требуется для поддержания отношений. Я думал о большом бета-волке в Квебеке. Я знал, что он будет сражаться до последней капли крови, чтобы защитить меня. Я безоговорочно доверял ему, потому что он доверял мне. Но здесь, среди людей, существовало так много полуправды и лжи во благо… Мне становилось трудно запомнить, что реально, а что нет. Мне казалось, что каждый раз в ответ на правду у Джорджи наворачивались слезы. Я уже не знал, что ей сказать, и перестал разговаривать.