С ним стало твориться что-то невообразимое, чего и мы не ожидали от него.

За год до своей смерти он кинул в бабушку поленом. Была сухая погожая осень, все копали картошки. А Дядька, плюнув на всё, кочегарил в поварке печь, выпаривая из горсти макарон нечто обильное и склизкое, чтобы сразу заткнуть глотку. Бабушка крутилась рядом, налаживая оперативную работу, беспричинно отворяла дверь и запускала в поварку последних злых мух. И злые мухи кусали Дядьку, и с этими укусами Дядька сам злел, нервно припадая к бутылке и забывая прикрыть дверцу. Из печи выпрыгивали угольки, погасая на полу, прижатые старухиным суконным ботом, и бабушка боялась, что Дядька спалит поварку, а потом и село. Наконец слежка опостылела, а ядовитые замечания костровыми искрами выстрелили в душу, где и так всё насторожилось в порох. И Дядька вспыхнул, с рёвом схватился за полено и, когда мать сиганула на крыльцо, метнул через двор со всей нагноившей в сердце яростью. Бабушка сверзилась, как подкошенная…

С огорода прибежали на её гортанный крик, сцапали обидчика за руки-ноги и под бабушкины слёзы, под скорбный причет и мольбу пожалеть «зайца глупого» выбросили, как мразь, в проулок. Дядька, со стуком упав на спину и от боли закатив глаза, простёрся под ногами, всеми презираемый и расхристанный. И вдруг тихо засмеялся! И страшен был этот осмысленный трезвый смех в поверженном, и клохтал он в Дядькином горле, словно свеча на окне, когда во дворе буран и в доме качает занавески. Но вот раму толкнут, но вот нахлынет разом…

– Чего ты – как дурак-то?! – спросили Дядьку.

– Мамку жалко…

И уже не только он ведал о себе всё, но и бабушка, на хромой ноге провожая за ворота, смотрела в ссутуленную спину сына и горевала о нём, вызнанном до запретного знания. И тоже смиренно ждала восковую жуть, прозревая, что печаль эту не обойдёшь, не объедешь. Она лишь согласно кивала головой, уже не веря ни в свои, ни в небесные силы, и если заклинала не шляться в мороз и не лихачить на мотоцикле, то без особой надежды. Когда Старуха заболела, понадобились деньги, и Дядька свёл коняшку со двора, а вернулся пёхом, бабушка вздохнула вольготнее:

– Слава тебе, Господи, сплавили заразу с рук! Как бы ещё уследить, чтоб не замёрз в дороге…

Однако это она помечтала, что с продажей мотоцикла всё решится само собой.

Теперь, как на танке, Дядька патрулировал из села в посёлок и обратно на тракторе, нигде не встречая преграды. В метельную непогодь, когда воровски притащил из леса связку хлыстов и пропил Снегирю, он сокрушил у Катанаевых палисадник, причём сделал это с тем великолепным равнодушием к случившемуся, которое так свойственно нашему человеку. Бабка Зоя, соседка Катанаевых, в одном платьишке и в обрезанных валенках преградив ему дорогу, от возмущенья трясла головёнкой и то фехтовала посохом, то с подскока плевала в стекло, норовя так или иначе поразить открывавшийся её гневному взору неясный силуэт лихача: