В такие дни, собираясь на реку, надевают всё тёплое, спасительное, лучше шерстяное, в чём запутались бы мороз и хиуз ещё на дальних подступах к телу. Обувают обычно бахилы или валенки на галошах. Штаны суконные или ватные, чтоб не процеживали ветер. Куртка суконная, стёганка или полушубок. И меховые рукавицы-шубенки. Ушанку обязательно из натурального материала – синтетика на улице встанет коробом. Если хиуз или особенно сильный холод, такой, что и северянам невтерпёж, – на лицо пуховый шарф или специальную трикотажную маску, глядят одни глаза.

Вот на самодельных лыжах приходят к первой вешке, проступаясь на задутой лыжне, которую зоркий рыбак угадывает по едва видимой тени или по волнистой снежной зыби, убирают снег и дощечку. Иногда покажется гладкий тёмный лёд. И это значит, что прорубь взялась тонкой скорлупой. Однако чаще лёд бывает ноздреватый и слоистый, грязно-голубого оттенка, и бьёшь такой, раз за разом отчерпывая сухую крошку совковой лопатой с множеством отверстий, а уж только потом в малый прокол с шипением брызнет вода. Но вот и снег откидан. В оборот идёт четырёхгранная пешня с берёзовым черенком, округло утолщённым на конце. Ниже этого головастого стопора имеется верёвочная петля под руку. И утолщение, и петля для того, чтобы пешня внезапно не юркнула на дно.

Прорубь долбят с краёв по кругу. Первый зимний лёд, ещё не давший осадку, под ударами пешни содрогается, колется длящейся трещиной и впадает с жестяным грохотом. Если жмёт за сорок и обжёвывает мочки ушей, шарф от дыхания куржавеет и надирает лицо куском жести. И не только река, но всё вокруг, каждый предмет, будь то занесённый вьюгой камень или ольховый куст, представляется промороженным до основания, утратившим первоначальную прочность. Тогда кажется, что если упадёшь, то непременно отломишь нос, а обледенелая пешня – в масштабах реки иголке ровня – с очередным взмахом и мощным вонзанием рассыплется, как стеклянная.

Ледяная горка рядом с лункой прибывает. Мокрая крошка, искрясь на солнце, трепещет голубой рыбёшкой, моментально склеиваясь на морозе и постепенно тускнея. Накатанный шубенками и оттого точно глянцевый черенок лопаты скользит обмылком. Куртка на спине и боках белеет от изморози. Скинешь с пылу с жару – через миг совершенная фанера, раскорячится сама по себе, словно кулачный боец. Застынув в свитере, потянешь, будто с чужого плеча, хрустит, распяливается на задранных руках, трескается всей своей льдистостью. Но вот последний укол. Кончик пешни, раскалённый в банной печи и выкованный до жалящей остроты, прорывается в журчащую верть. Пешенная сталь, ухнув на миг и уже вынырнув, осаженная спасительной уздой, по мере выхода из воды покрывается студёной полудой.