Лемыцкий бежал мимо – остановился, подбадривать принялся, поторапливать. У Гены Ходырева лопнула пробка на бутылке. Он чихнул, да, видно, решил, что чих не слишком внушительный получился, и давай он кашлять, да с надрывом, руки на груди скрестил, того и гляди траванет парень. Лемыцкий перепугался, а бригадир даже не смотрит. Потом, когда все остановились, на Генку пялятся, подошел к нему и спокойно так с улыбочкой говорит:

– Кончай представляться. Ничего тебе, лосю, не подеется.

А Генка уже перчатки стаскивает, а они, резиновые, к рукам потным прилипли, не слазят. Дернул посильнее – палец оторвал. Кое-как выворотил их, размахнулся – и об землю, а потом в крик. Да орет-то не на кого-нибудь конкретно, а просто так, в небо, от бригадира отворачивается, на Гущина после субботы вообще весь день смотреть не хочет, разве что изредка на Лемыцкого взгляд бросит, а в основном так, в небо лается:

– Чихал я на эту вонючку. В гробу ее видел. Я что, кислоту грузить к тебе нанимался! Люди для этого специальные курсы проходят.

– Кончай балаган, мужики на тебя, как на Читу из цирка, лупятся, а дело стоит.

И в это время из дверей выскочил «грузчик», который в день инструктажа первый взял журнал, а потом принес его в слесарку. Он встал перед Лемыцким и, давясь нервным смехом, захлопал себя по мокрой одежде. Следом прибежал его напарник.

– Что с тобой, Иван? Ваня! – закричал Афонин.

– Он ее в бачок вылить хотел, а она скользкая – и об ребро.

– Щекотит! – верещал Иван тоненьким голосом и, завалившись на землю, начал стаскивать сапог.

– Водой, быстрее! – потребовал Гущин.

– Да я его прямо на месте из шланга.

– Щекотит.

Гущин посмотрел на портянку. Она была сухая. «Значит, много в сапог не попало».

– Тута щекотит, – показал Иван на бедро.

– А зачем сапог стащил?

– Так я подумал, что туда налилось. А ведь пропадут?

– Кто пропадет?

– Штаны пропадут. Сапоги пропадут.

– Щиплет сильно?

– Да не дюже, она, зараза, почти вся на сапоги вылилась. Здесь рай, а там не продохнуть, противогазы нужно.