А пока те двое бутыль из ящика вытащили и за новую принялись, третий, что на подставке стоит, берет эту бутыль, отворачивает пробку, поднимает и горлом вниз ставит на деревянную седловину, которая лежит на бортах бака. Если седловина сделана удачно, то бутыль стоит в «очке» сама, если нет – ее приходится поддерживать рукой и ждать, когда кислота перестанет выбулькивать из нее. Из бака воняет, и человек, придерживающий бутыль, делается похожим на жеманную девицу, кажется, он вот-вот скажет: «Ой, мне стыдно, я лучше отвернусь». А пока он жеманится, нижние ставят к его ногам новую бутыль. Иногда он не успевает вылить одну, а у ног уже три дожидается, и он виновато машет хоботом противогаза, не успеваю, мол. Тому, кто наверху, всех труднее. А всех легче четвертому, который принимает у него пустые бутыли и заворачивает на них пробки, но при этом голову крутит чуть ли не на 180°. Относит он бутыли далеко. Аккуратно устанавливает их в ящики и выстраивает в ровные ряды. С выравниванием рядов он возится очень долго, и поэтому у него ни одной свободной минуты.

Наверху сначала стоял Ходырев, потом ему попала на руку кислота. Он спрыгнул с подставки и закрутился в поисках шланга с водой. Иван, которого облило в самом начале, подхватил шланг и направил на руку струю. Ничего бы страшного не случилось, но Генка так сильно тер обожженное место, что расцарапал его до крови. Повертев рукой под носом у Афонина, он побежал к аптечке перебинтовываться. С половины дороги вернулся, стащил противогаз и ушел снова.

– Мастырку Ходырь забацал, – усмехнулся Афонин и полез на его место.

Бутыли с кислотой стал подавать ему Иван, а тот оттаскивал пустые, начал помогать поддерживать их. Теперь у него уже не хватало времени выравнивать их.

Дышать в зольном было тяжело, и мужики, опорожнив тридцать бутылей, пошли на свежий воздух покурить. Гущин долил бак водой и включил насос, чтобы к концу перекура перекачать все в котел. Когда раствор начал убывать, ржавые стенки бака и труба, подводящая пар в том месте, где был раствор, стали матово-белыми.

Ходырев возвратился с повязкой на руке. Увидел, что мужиков нет, и тоже ушел.

Гущин откачал раствор и посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось не так уж много.

Когда он плакался перед Уховым, а потом и директором о невозможности перерыва в процессе – он немного хитрил. Задержка была просто нежелательна. А сейчас действительно останавливаться было поздно, иначе придется все начинать сначала. Почти все.

Мужики успели перекурить, но осталось их всего двое: Ходырев и тот, что оттаскивал пустые бутыли, имени его Гущин еще не запомнил.