– Да, – сказала Лизаксанна. – Как вы правы… Дьяконова столько бы всего написала, если бы у неё была шариковая ручка! Меня ведь, вы знаете… – Она обвела беглым взглядом фан-клуб л-ских писателей и вдруг пунцово покраснела. – Меня до сих пор не оставляет чувство, что, если пишешь этими новыми ручками… А тем более на этих прекрасных электрических приборах для письма… Кажется, что непременно напишется что-нибудь справедливое, точное… Что-нибудь безупречно правдивое…
– Я понимаю вас, – сказала Коллонтай. – В первые месяцы этой жизни у меня было похожее чувство.
Даже monsieur Verne
Даже monsieur Verne
В общем, к полуночи записки фан-клуба ПЛП точно были готовы к отправке. Но никто и не думал расходиться. Последнее заседание
Сначала долго утешали Вернадского. Наливали ему воды и коньяку, водили пописать и ополоснуться, даже звонили косматому чуваку, который привозил КД марихуану, – хотели заказать срочную доставку, но чувак не брал трубку и не отвечал на сообщения; он никогда по ночам не работал. Потом, когда Вернадский таки затих и уснул, опять заспорили про «снежный шар». Старались толковать его в оптимистическом ключе или хотя бы в не очень депрессивном ключе, но получалось ещё менее убедительно, чем накануне. В разгар спора общим голосованием решили плюнуть на приличия и позвонить Лотте Йокинен из Полиции безопасности, главной специалистке по шарам. Йокинен звонок сбросила, но вскоре прислала ссылку на телегу. Созвонились там. Легче от разговора с Йокинен, правда, никому не стало. На просьбу описать самое главное чувство, остающееся от шаров, она, не задумываясь, ответила:
– Катастрофа. Чувство, что есть огромная катастрофа.
При этом говорила она сдавленным шёпотом из полутёмной ванной, чтобы не разбудить ребёнка и мужа. Из-за шёпота и полутьмы слово «катастрофа» прозвучало особенно жутко.
Несмотря на жуть и отчаяние, где-то к началу второго все проголодались. Сна не было ни в одном глазу (если не считать глаз Вернадского), так что без голосования, чистой аккламацией, решили устроить ночной ужин. С наименее доступных полок на кухне сгребли все недоеденные запасы Алининого отца: быстрые макароны, остатки немецкой гречки, кукурузу, протёртые томаты, какую-то фасоль в высокой банке с арабской вязью. Ещё нашлась банка борща – видимо, из местного магазина постсоветской снеди, как и немецкая гречка. Борщ сварили отдельно, налив побольше воды и досыпав перца. Из остального Даша с Тайной состряпали нечто вроде жидковатой запеканки.