Белкина. И я согласна с Лизой. Возможно, что любое объяснение словами покажется неудовлетворительным уже в силу свойств нашего языка.

Касымова. Но я ваш скепсис тоже понимаю, э-э-э…

Лайтинен. Тайна.

Касымова. Простите. Я вас понимаю, Тайна. Мне хочется безоглядно верить в мою галлюцинацию. Но меня настораживает, как сильно мне этого хочется. В конечном счёте, это же одна галлюцинация одного человека. Об одной повести. Из одной версии. Нет, ну наверно, чем-то важна эта повесть. Не зря ж меня дважды окунули в один и тот же разговор. И всё-таки считать её истиной в последней инстанции…

Лайтинен. И я ещё не понимаю механизм. Кто-нибудь из вас понимает механизм? Может, я понимаю создание (смысл создания?) Даши и выпаданцев. Понятно, как это увеличивает количество того, о чём вы говорили. Но какое отношение у сборника фантастики… Почему сборник фантастики? Почему восьмидесятые годы? Почему Советский Союз? Почему наводки?

Касымова. Итальянская девочка сказала кое-что интересное. Не то чтобы прямо на эту тему, но, может быть, косвенно…

Кожемякина. Имма? Боццини?

Касымова. Имма, да. После моей акробатики на лестнице она долго у меня сидела. Я её отпаивала чаем. Кудахтала над ней, как курица. [Имма] совсем молоденькая. Переживает эту катавасию очень остро. Может, ей поэтому и… Даша, Алина, извините. Ради бога, извините. Я развожу эйджизм на ровном месте. Может, её возраст не играет никакой роли.

Закирова. Да ничего.

Касымова. Она нашла меня благодаря тому, что вы называете наводкой. Она прямо в меня, грешную, и попала – в ту ночь в конце июля, когда мы с Дашей разговаривали первый раз. Когда вернулась, вычислила сразу, кто я, что я, где я живу в Монреале. Прибежала меня караулить на крыльце. Когда мы встретились, она была в очень лабильном состоянии. Ну, я и затащила её к себе. Что ещё было делать? Рассказала ей, что не одна она такая. Больше часа мы с ней проговорили.

[…]

Она глядит на меня пугливо своими глазищами итальянскими. Кивает. Молчит, молчит. Потом отворачивается, прячет от меня глаза и выдаёт вдруг целый монолог: «Когда, – говорит, – я была вами, когда я помнила Караганду, Советский Союз, метель, когда я помнила, как вы читали волшебную фантастику, как вы любили девушку, которая потом погибла, у меня было чувство, какого я сама, в своей жизни, ни разу ещё не испытывала. Наверное, можно его назвать разновидностью ностальгии, но это была не сладкая тоска о потерянном рае. Сладкая тоска всем хорошо знакома, и мне тоже. У меня она бывает, когда я думаю про первый год учёбы в Болонье, когда вспоминаю детство, вспоминаю, как папа мне читал вслух у нас во дворе, и тому подобное.