Отчитавшись, что у них с дедом Маркусом ничего не происходит (симптомов нет, сидим дома, сидим в саду, гуляем, носим маски), бабуля Анна-Карин спросила, а как дела у неё. Наверное, грустно праздновать без друзей? Или, может, Даша будет праздновать в интернете? Бабуля Анна-Карин знала, что многие теперь устраивают праздники в интернете.

Даша в то мгновение уже приготовилась выходить, уже стояла напротив двери вагона, чувствуя спиной твёрдость экземпляра для мамы, засунутого в рюкзак. Вопросы застали её врасплох. Она сказала на автомате, что нет, ей совсем не грустно. Она очень рада, что едет домой, что увидит маму и Томми. Марья, её лучшая подруга, тоже в Хямеэнлинне, она придёт в гости. Они обе на днях делали новые тесты. У них у обеих вроде бы нет вируса.

Бабуля Анна-Карин, кажется, была рада всё это слышать. Но самой Даше такой ответ показался предательством, хотя она и не сразу поняла, кого именно предаёт. Она вышла из поезда, обошла здание вокзала, закончила разговор с бабулей Анной-Карин, дёрнулась в сторону автобусной остановки, одумалась, вильнула обратно, сняла маску, пошла пешком. Она была молодая и здоровая. В хорошую погоду она всегда ходила от вокзала пешком. А в тот момент была самая лучшая погода: август, вечер, солнце, тоненькие перистые облака на краю огромного неба.

От вокзала она привычно свернула на Хямеэнтие, не задумываясь, что сворачивает на улицу с таким же названием, как у той улицы, где жила революционерка, клонированная пришельцами; где бывал мёртвый русский, а точнее, папа Алины и наполовину башкир; где проходили заседания фан-клуба ПЛП; где вращался три дня назад снежный шар с планетарием и калейдоскопом. Только проходя мимо дома, в котором раньше продавали старые книги, Даша вспомнила, как они с мамой всегда тут разглядывали обложки на витрине, и сразу подумала про «Лаконию», а за «Лаконией» – про лифт в подъезде у КД и про названия обеих улиц: той, в Хельсинки, и этой, в Хямеэнлинне.

Внезапно стало понятно, кого она предала, когда отвечала на вопрос бабули Анны-Карин. Она предала всех: и тех, кто был до этого лета, до распечаток, и тех, кто появился за последние три недели.

Ни бабулю Анну-Карин, ни Марью, ни Нанну Микконен из Extinction Rebellion, ни друзей из универа нельзя было совместить, свести в одной реальности с фан-клубом л-ских писателей. (Алина сказала про своих допээлпэшных знакомых: «Пока их самих не затянет, ничего ты им не расскажешь».) По милости пришельцев, отныне требовалось всем хронически врать через умолчание. Требовалось притворяться, что фан-клуба не существует, и говорить с допээлпэшными так, будто они занимают в её жизни столько же места, что и раньше. Хотя на самом деле их место необратимо съёжилось. Ну или отодвинулось от центра. Даша не знала, какая метафора точнее. Это не имело значения. Важно было, что всё упиралось в маму. Только мама, наверное, могла хоть как-то соединить пээлпэшное с непээлпэшным.