К счастью, клин вышибло клином. Пока Даша мучилась над тем, как ответить Олли, начали дозваниваться бабушки. Бабушка Ира, само собой, дозвонилась первой. Она, наверное, так и набирала её с утра каждые пятнадцать минут. Даша живо представила, как это происходило: как бабушка Ира шаркала туда-сюда в Кингисеппе по тесной квартире, где выросла мама, как она варила куру с картошкой, и пила чай с мятой, и слушала краем уха злобную ложь из телевизора, и ковыляла в «Магнит» за пирожными, и готовилась к приходу Людмилы Евгеньевны с четвёртого этажа, и мурлыкала песню про запах тайги, и время от времени, надев очки, брала обеими руками телефон, чтобы открыть журнал звонков и нажать указательным пальцем на «Дашенька».

Представив это, Даша несколько секунд чувствовала себя страшно виноватой, потом просто виноватой, а потом, когда бабушка Ира успокоилась, и поздравила её, и пожелала ей всяких благ в рамках патриархальной нормы, и неизбежно заговорила про что-то скучное-бесконечное, Даша стала думать, знает ли бабушка Ира, что её внучку сделали инопланетяне.

Нет (решила Даша сначала), бабушка Ира не смогла бы хранить ничей большой секрет даже неделю, не говоря уже про двадцать лет и про тайну собственной дочери. А хотя (подумала Даша дальше), бабушка Ира могла же хранить в тайне то, что считала позорным и грязным, очерняющим какую-нибудь светлую память, типа светлой памяти о дедушке, который, когда он был живой, а мама ещё была маленькая, неоднократно бил маму по спине и по жопе линейкой, а бабушку кулаками и ногами вовсюда, кроме лица. Вот про это бабушка Ира не говорила ни слова. Она даже кричала на маму, когда та, не сдержавшись, напоминала ей об этом. Всегда одно и то же примерно кричала: «да ты гадючка неблагодарная», «да ты ж не видела от отца ничего, кроме хорошего», «да как ты смеешь такое при Дашеньке», «да ты ж не знаешь даже, что такое порка настоящая». Почему-то все крики начинались со слова «да».

Но (думала Даша, не в силах остановиться), если допустить, что бабушка Ира хранит в тайне, что её внучку сделали пришельцы, значит, бабушка Ира считает это позором и грязью, а мамино молчание как бы объединяется с бабушки-Ириным, как бы поддерживает его и одобряет, – и тогда получается, что маме тоже стыдно из-за того, что у неё такая нечеловеческая дочь. Fu-u-u-uck. Надо вспомнить, надо получше вспомнить, как именно мама смотрит, какое лицо мама делает, когда бабушка Ира говорит своё вечное: «всё-то у вас не как у людей», «всё-то у вас не по-людски», «всё у вас не по-человечески». А вдруг она имеет в виду не Финляндию? Ну или не только Финляндию? Может, она как раз намекает на Дашино появление на свет. Может, они с мамой в такие минуты обмениваются многозначительными взглядами, непонятными ей, Даше. Типа, ну что ты с ней будешь делать. Такая нам досталась чудесная девочка.