— Ладно, давайте, хорошая мысль, особенно поскольку мы говорили о высшем существе. Хотя должна сказать, что вера в мамà никогда не приносила мне утешения.

— Как по-вашему, почему вы на фотографиях такая несчастная? — опять спрашивает доктор.

— Не помню.

— Постарайтесь вспомнить, мадам.

Некоторое время я всматриваюсь в фотографии, переворачивая страницы альбома. Дядя Леандер много раз снимал меня верхом на лошади, на Хьюберте. На нескольких других снимках я с мамà, подле особняка Херонри. Из всех фотографий, а их больше десятка, улыбаюсь я только на одной. На той, где я с пятью-шестью другими детьми, с группой верховой езды, которую организовали дядя Леандер и мой тренер, пригласив детей из соседних поместий. Мы все сидим на лошадях задом наперед, глядя на их крупы, и, конечно, улыбаемся и смеемся, очень довольные собой, потому что зрелище наверняка комичное.

— Смотрите, доктор, — говорю я, показывая на этот снимок. — Смотрите, здесь я улыбаюсь.

— Да, верно. Вам весело с другими детьми.

— О да.

— Причем без выпивки.

— Разумеется, я еще не познакомилась с алкоголем.

— Но вот здесь. — Доктор показывает на другой снимок. — Вы стоите с матерью около дома. Это своего рода портрет, притом удачно скомпонованный. Ваша мать выглядит весьма серьезной, даже суровой, а вы скорее робкой и печальной, почти испуганной. Я верно истолковал, мадам Фергюс?

— Да, доктор. Пожалуй.

— Вы боялись своей матери, мадам?

— Моей матери все боятся, доктор.

— Я спрашиваю не обо всех, я спрашиваю о вас. Вы боялись своей матери?

— Да, конечно. И до сих пор боюсь.

— Почему? Почему вы ее боитесь? Она плохо с вами обращалась?

— Да нет. Она никогда меня не била и к физическим наказаниям не прибегала.

— Но мучила вас духовно, психологически?

— Не знаю. Моя мать — женщина сильная, властная. Она запугивает людей. Требует, чтобы они вели себя определенным образом. А если они не слушаются, если разочаровывают ее, она не желает более иметь с ними дела, отвергает их. И почти все ее разочаровывают.