Они идут, осененные присутствием малыша, который невидим, неведом, не представим.
И в эту минуту я радуюсь за него, чужого, вот так вдвойне, двумя широкими спинами защищенного, как за своего.
Поколет и стрельнёт
Поколет и стрельнёт
Больше всего в материнстве меня напрягает, как люди взбегают по пандусам мне с коляской навстречу из станции метро, где на спуске к турникетам четыре пандуса разной длины, а на спуске к поездам ни одного.
А еще – когда меня называют тревожной мамой.
О, да ты тревожная мама! – говорят мне тоном сердечной подружки, удивленной, что я, сравнимо, не хожу в онлай-магазин.
Пережитком пещерного страха, зашуганной дикаркой чувствую я себя тогда на фоне обогнавшего меня человечества, которому в приспособленном мире так удобно, что, очевидно, мне проще разделить с ними это ощущение, чем им разбираться в поводах к моему беспокойству.
Стрём не то, что готовность. И быть на стрёме – не значит собраться и встретить во всеоружии то, что грядет. Это значит быть постоянно готовым к тому, что готов не окажешься, что во всеоружии прождешь три дня и три ночи, а когда дням потеряешь счет, придет такое, против чего оружия в твоей вселенной еще не изобрели.
Тревожная мама боится не того, что может случиться, хотя, спроси ее, огласит списком, дописывая по ходу.
Она живет в ощущении, что, как бы оно ни вышло и что бы ни случилось, она, именно она и точно окажется к этому не готова.
Тревожность – спонтанность с отрицательным знаком. Открытость всему, помноженная на фатализм.
Что, собственно, что может случиться на первом для ребенка фестивале детской книги в РГДБ, где в каталоге помладше оранжевые стульчики, скамейка-машинка, стол с дырой, в которую видно проползающего навылет Самса? В абонементе постарше аппликация «есть 16? Проходи» перед запретными шкафами, которые Самсу параллельно, потому что он перпендикулярно им завернул за спину сотрудницы библиотеки к шкафам с картотекой, как приучился заруливать в долгий коридор спин в форменных жилетах и ящичков в нашем районном МФЦ. В этом абонементе я и обнаружила его благодаря высокой молодой сотруднице, приметившей мальчика в рябящий ромбик, как я объясняла двум добрым женщинам, вызвавшимся мне помочь, когда я заговорилась с продавцом за книжным прилавком и впервые проворонила ребенка по-настоящему, потеряла в толпе, перестала слышать и видеть, и этого кошмарного чувства, когда детей валом по прилавкам и коврам, но никто не рябит, как твой, не отсвечивает родным, – этого чувства я едва успела испугаться. Хотя за пару дней до того на спешном пути от «Жилищника» в МФЦ меня на перекрестке подрезало моим же воображением, и я на миг сошла с ума от чувства спокойной пустоты мира после катастрофы, забирающей у людей исписанные кипы дней и выдающей взамен чистый лист, с которого и предлагает сей же час начать жить, раз ничего не осталось от того, чего как будто и не бывало. Тогда-то, вернувшись в себя, я взмолилась, чтобы никогда, чтобы навсегда, чтобы только крепко в руках и не отпускать, и вот узнала, как незаметно и нежданно могу из рук упустить. Сотрудница РГДБ успокаивала, что одного его из библиотеки не выпустят, а в библиотеке найдем. Но я уже видела, что выпустят: когда меня попросили предъявить ребенка для оформления читательского билета, он, не спросясь, миновал рамку сурового охранника, утром преградившего вход одной важной, возмущенной очередью на досмотр даме.