Сама Муся себя чувствует всё хуже и хуже. Кашляет. И кашель такой долгий, затяжной. Анна замечает на ее платке, который девушка быстро прячет в карман, следы крови. Туберкулез.

Вова Познер уехал. Родители увезли. Анна и подумать не могла, что Вове, с которым все всегда на равных, нет еще восемнадцати лет, родители всё решили за него.

Лёве Лунцу восемнадцать уже исполнилось. Лунцы – семья состоятельного еврейского провизора одной из лучших аптек города – тоже уехали из Петрограда. Лёва пришел на вокзал и, к ужасу всех родных, заявил, что он совершеннолетний и что он остается. Живет в ДИСКе, и Анна боится, что удушье и влажность елисеевского подвала его доконают.

В эту зиму Лёву должны призвать в армию. В Красную армию. Как всех парней его возраста. Но где «все парни», и где Лёва! Весь ДИСК в смятении. Анна не знает, можно ли о таком – не призывать поэта в солдаты – просить Кирилла. Но помощь товарища Елизарова оказывается не нужна.

Вернувшись с комиссии, грустный Лёва говорит, что в армию его не призовут. В ответ на радостные возгласы «Серапионовых братьев» и примкнувших к ним оставшихся бесхозными гумилёвских студийцев рассказывает. На медицинской комиссии у двадцатилетнего Лёвы нашли тяжелое заболевание сердца. Призыву в Красную армию он не подлежит, но жить дальше в сыром подвале ему нельзя. И куда ему из этого подвала? Благо, Коля Чуковский говорит Корнею Ивановичу о беде золотого мальчика, и теперь Чуковские намерены забрать Лёву из мокрого елисеевского подвала к себе.

Без «Звучащей раковины» семинара Гумилёва в ДИСКе образовывается пустота. Студисты слоняются как тени. Будто и занятия у них есть, а чего-то главного нет. Все ищут лишь места в натопленной комнате и хотя бы немного еды.

Каждый день Анна под снегом и ветром через мост несет домой поленья – одно или два, а иной раз и три. Сколько может унести. Поленьев в подвале ДИСКа много, сил у нее мало.

Сушит их как может, после вместе с Леонидом Кирилловичем гадают, что лучше сегодня растапливать – буржуйку или печь. А когда все засыпают, Анна и Кирилл, если он дома, сидят, прижавшись друг другу на остывающей кухне, и спорят, слишком ли это большой грех перед мировой литературой, кинуть в печку еще несколько книг.

– Сожжем только самые нелюбимые! Учебник латыни! Отчаянно нелюбимый в гимназии!

Но кроме ненавистного Кириллу учебника латыни найти ничего больше не могут.

– Похоже, больше ничего нелюбимого нет! – разводит руками Кирилл, поставив очередную книгу обратно на полку. – Придется греться иначе!