Пока члены съемочной группы «Черных и белых» наблюдали за русскими, русские наблюдали за ними, и весьма внимательно. Однажды вечером в гостях у кинорежиссера Сергея Эйзенштейна, куда были приглашены, в числе прочих, танцоры из Большого театра, Эйзенштейн подошел к Дороти Уэст и проговорил «добрейшим вкрадчивым голосом: «Вы станцуете для меня?» Уэст это и позабавило, и немного ошарашило, и она ответила «вежливо и приветливо: „Я не танцую“». Эйзенштейн настаивал, Уэст снова отказала. Так продолжалось целых пятнадцать минут, и наконец Эйзенштейн рассердился, вскочил «и проорал… жутким голосом: „Я – великий Сергей Эйзенштейн, и вы станцуете для меня!“». Уэст «расплакалась, выбежала из комнаты» и – по лестнице – прочь из дома[537].
Оказалось, что кто-то решил подшутить над Уэст. Она вспоминала:
Слава о моих танцевальных способностях – а я не могла даже такт отбить – переходила из уст в уста, пока не разлетелась куда-то вдаль, и из меня сделали целое событие, чуть ли не главную джазовую танцовщицу, которую знают во всех больших городах Америки. Но, как рассказывали, есть у меня один недостаток: вне сцены я так скромничаю, что никогда не танцую, если меня попросят. И даже могу заявить, будто не умею танцевать.
Слава о моих танцевальных способностях – а я не могла даже такт отбить – переходила из уст в уста, пока не разлетелась куда-то вдаль, и из меня сделали целое событие, чуть ли не главную джазовую танцовщицу, которую знают во всех больших городах Америки. Но, как рассказывали, есть у меня один недостаток: вне сцены я так скромничаю, что никогда не танцую, если меня попросят. И даже могу заявить, будто не умею танцевать.
Прошло время, и на какой-то званой вечеринке Уэст оказалась за одним столом с Эйзенштейном. Она слышала, что в России можно добиться чего угодно, если быстро, одну за другой, выпить пять стопок водки, – и вот теперь она проделала это и реабилитировала себя в глазах Эйзенштейна. На самом деле, он даже попросил у нее прощения за тот случай: точнее, за свою опрометчивую уверенность в том, что, раз она чернокожая, то непременно должна уметь танцевать.
Чаще всего повышенный интерес русских к чернокожим гостям был на руку последним. Мужчины с удовольствием «резвились голышом среди голых русских» на берегу Москва-реки и вовсю приударяли за русскими женщинами, наконец позабыв о том, что на родине им всю жизнь внушали: белые женщины – не для них. Томпсон даже сетовала: «Их падкость на русских женщин чересчур бросается в глаза и выглядит несомненным доказательством всего того, что белые американцы говорят о неграх-мужчинах и белых женщинах». По крайней мере некоторые женщины в группе тоже ощутили сексуальную раскованность в новой для себя революционной среде, несмотря на то что в Советском Союзе как раз в те годы в этой сфере уже началось заметное закручивание гаек[538].