Как речи Линкольна и Мемориал Линкольна, поэзия Уитмена несет в себе огромный вес национальной трагедии, когда читатель следует за гробом Линкольна через города и деревни Америки. Но в ней есть нечто большее – яркое воплощение того, за что велась изнурительная борьба – за Америку, которая является объектом страстной преданности. Даже мифические и символические элементы стихотворения – сирень, траурные цветы, могучая упавшая звезда, ее яркость, скрываемая ночными тенями, и птица, одиноко поющая погребальную песнь на болоте, – все это чувственно напоминает о красоте Америки. Дрозд – это тоже поэт, который спрашивает: «О, как я спою песню для мертвого, кого я любил! / И как я спою мою песню для милой широкой души, что ушла?» (пер. К. Чуковского). Все это символизирует смерть Линкольна и каким-то образом является частью того, за что он умер, – «человеческой громкой песней», которая продолжается после его смерти.

Чтобы ответить на национальную трагедию и двигаться вперед, за ее пределы, нация нуждается в том, что предлагают Линкольн и Уитмен: в мощном напоминании о национальных идеалах и более выразительном квазиэротическом чувстве национальной любви.

Рузвельт и публичная фотография: укрепление поддержки «Нового курса»

Во время Великой депрессии президент Франклин Делано Рузвельт столкнулся с серьезной риторической проблемой: как мобилизовать общественную поддержку политики «Нового» курса в такой стране, как Америка, которая никогда ранее не поддерживала подобные меры социального обеспечения. Задача была сложной, поскольку американцы традиционно не хотели предоставлять экономическую помощь людям, кроме как в случае стихийного бедствия. Они также не были склонны испытывать сострадание к беднякам, поскольку считали их ленивыми и безответственными. Более того, программы «Нового курса» требовали определенных жертв, поскольку всем американцам пришлось бы взвалить на себя дополнительное налоговое бремя.

Как утверждала юрист и социолог Мишель Лэндис Даубер[429], Рузвельт, понимая это, стремился убедить американцев в том, что экономическая катастрофа обладает всеми чертами стихийного бедствия, которые особенно важны для эмоции сострадания. Даубер применяет анализ сострадания, схожий с нашим, и показывает: чтобы добиться сострадания к жертвам экономической катастрофы, необходимо было убедить американскую общественность в том, что бедствия, которые настигли людей, были действительно серьезными, что они не виноваты в этом (точно так же как никто не виноват в том, что стал жертвой землетрясения или наводнения) и что от этого мог пострадать любой человек[430]. Короче говоря, Рузвельт неявно воспользовался концепциями сострадания и мотивации, которые соответствуют классическим моделям у Аристотеля и греческих трагиков, что, впрочем, не так уж удивительно, поскольку это понимание глубоко укоренилось в американских традициях[431].