Для Рузвельта «свобода от нужды» устраняет, прежде всего, то, что мы назвали первым, психологическим, условием зависти. Уверенность в завтрашнем дне, сказал он, означает «своего рода чувство внутри нашего собственного „я“, которого нам не хватало на протяжении всей истории»[546]. Но он не считал отсутствие чувства безопасности патологическим состоянием: это была разумная реакция на недостаточные политические гарантии. Он считал, весьма правдоподобно, что достойные политические условия создадут менталитет, устойчивый к зависти.

«Второй билль о правах» еще сильнее развивает риторику «Четырех свобод». Он затрагивает целый ряд эмоций, но зависть, как мы увидим, занимает центральное место. Вся речь посвящена войне, которая, конечно же, продолжалась в то время – до высадки союзников в Нормандии оставалось еще шесть месяцев. Начинается речь с замечания о том, что американцы уже два года как участвуют в «величайшей войне против порабощения человека». Банальное выживание, как теперь заявляет Рузвельт, не может быть главной целью страны. Вместо этого Америка должна стремиться к «безопасности». Мог ли хоть один американец в 1944 году не испытывать самых сильных эмоций на этот счет? Рузвельт, таким образом, заставляет сердце слушателя до краев наполниться волнением и беспокойством. Он продолжает: «Речь идет не только о безопасности в узком смысле, то есть о гарантии от нападения агрессоров. Мы имеем в виду также экономическую, социальную и моральную безопасность каждого народа среди других народов». Все союзники согласны с тем, что мы должны способствовать экономическому развитию и что это означает развитие промышленности, а кроме того, развитие образования и личных возможностей, а также повышение уровня жизни. Он говорит: каждый может видеть, что военная безопасность отныне имеет важное значение; и то же самое относится к социальной и экономической безопасности. «Для подлинного, прочного мира не менее важно, чтобы каждый человек в любой стране имел достойный уровень жизни. Свобода от страха навечно связана со свободой от нищеты». (Слово «навечно» отсылает к возвышенному библейскому языку его Первой инаугурационной речи.)

Теперь Рузвельт обращается к врагам своих экономических программ, утверждая, что они представляют собой силы разделения, которые создают опасность и неразбериху во время войны. И вновь, как и в своей Первой инаугурационной речи, для их описания он использует язык насмешки, а не страха. Они подобно «мошкаре роятся в холлах Конгресса и коктейль-барах Вашингтона», желая продвигать интересы особых групп, а не интересы нации в целом. Юмористическое сравнение его врагов с насекомыми и комичное изображение мошкары (мелкой и надоедливой), роящейся в коктейль-барах, придают особую силу последующей похвале достоинству наших солдат. Это довольно рискованный образ: меньшинства слишком часто принижали сравнением с насекомыми или другими «ничтожными» животными, и мы видели, что Рузвельту нравится обличать серьезную оппозицию, не вступая с ней в прямую конфронтацию. Это недостаток, хоть его и можно понять. И все же тот факт, что речь подтверждает достоинство подавляющего большинства американцев и высмеивает нескольких влиятельных людей, представленных врагами этого достоинства, и что выбранные образы скорее комичны и не вызывают отвращения, но разоблачают притязания эгоистичных элит, я полагаю, освобождает его от этой этической проблемы.