В наше время эти истины стали самоочевидными. Мы, можно сказать, приняли еще один «Билль о правах», на основе которого можно построить безопасность и благосостояние для всех, независимо от социального положения, расы и вероисповедания. Вот основные из этих прав:

право на полезную и оплачиваемую работу в промышленности, торговле или сельском хозяйстве страны;

право на доход, достаточный для покрытия потребностей в пище, одежде и отдыхе;

право фермеров реализовывать свою продукцию по ценам, обеспечивающим их семьям достойную жизнь;

право каждого предпринимателя – крупного или мелкого – вести бизнес в условиях, исключающих несправедливую конкуренцию или засилье монополий внутри страны или за границей;

право каждой семьи на достойное жилище;

право на полноценное медицинское обслуживание, на реальную возможность приобрести и сохранить хорошее здоровье;

право на достаточное экономическое обеспечение в старости и в болезни, страхование от несчастных случаев и безработицы;

право на хорошее образование.

Все эти права можно объединить одним словом: безопасность. Мы должны быть готовы после победы в войне двигаться вперед в осуществлении этих прав, к новым рубежам человеческого счастья и благосостояния.

Рузвельт ссылается на формирующийся международный консенсус, который вскоре должен был быть официально закреплен во Всеобщей декларации прав человека. Однако Соединенные Штаты никогда не признали такой «Второй билль о правах» вопросом конституционного порядка. Хотя конституции многих штатов содержат в себе элементы этой программы[550] и хотя меньшинство судей Верховного суда в начале 1970-х считало, что право на образование подразумевается Конституцией, эта программа никогда не стала общепризнанной и остается предметом глубоких разногласий[551]. Таким образом, Рузвельт знал, что он говорит метафорически и выдает желаемое за действительное. Любой шаг в этом направлении должен был быть осуществлен посредством законодательства. Привязывая движения за социальные и экономические права к работе военной экономики и используя звучный язык самоочевидной истины и «Второго билля о правах», он пытается создать психологические и эмоциональные условия для такого законодательства.

Рузвельт берет проблему зависти на прицел. Он неоднократно изображает Америку как раздираемую корыстными группировками, противопоставляя нашу экономическую разобщенность единству американских солдат и намекая, что эти перепалки подрывают их мужественные усилия. Среди его слушателей есть «неимущие», которых зависть может побудить поддержать радикальные идеи. Этих людей он заверяет в том, что их основные потребности рассматриваются нацией как основополагающие права, за которые мы будем бороться. А еще среди его слушателей есть полные благих намерений «имущие», которым он также предлагает утешение: они могут оставить себе то, что они заработали честным трудом в американской капиталистической системе (таким образом, они могут позволить себе быть мотивированными даже враждебной завистью до определенной степени), вместе с тем поддерживая достойный социальный минимум, гарантирующий основные права для всех. Только преступно алчные люди будут возмущаться системой социальных гарантий и утверждать, что все люди, нуждающиеся в социальной поддержке, являются «мошенниками и жуликами»[552]. Образ войны метафорически используется двумя разными способами: как способ мышления о борьбе с нуждой и как образец предпочтительных совместных усилий и доброй воли. По сути, он следует за Мадзини, пытаясь избавить людей от их эгоизма и ограниченности и направить их на путь общих усилий, примером которых, по его мнению, является военная экономика. Вопрос не столько в том, верна или нет политика Рузвельта (хотя наше гипотетическое общество приняло аналогичный перечень основных прав). Важно то, что речь показывает, как можно создать запоминающийся и вызывающий сильные эмоции язык, чтобы переориентировать социальные и экономические вопросы в представлении американцев: язык свободы, язык войны и язык нового «Билля о правах». Все эти способы мышления и речи меняют политический ландшафт. Вместо страшного и чуждого «социализма» он дает нам желанную и знакомую американскую свободу. Очевидно, что какое-то время этот ход работал, заставляя американцев по-новому понимать свое наследие и свое будущее.